— С удовольствием, но, по-моему, ужасно поздно?

— Не для этой страны. Здесь если и ложатся в кровать, то только в полдень. В Греции… Вот вы устали?

— Ни капельки. Должна, наверное, но почему-то нет.

Он засмеялся.

— Это воздух, свет или просто опьянение Элладой. И это надолго. Значит, пойдете?

— С огромным удовольствием.

Мы пошли, и он вел меня под руку, будто имел какие-то права… Точно так же я дрейфовала за Филипом. Но все же не так. В чем разница, я не желала анализировать.

Я спросила:

— Мы не идем по дороге? Почему в эту сторону?

— Незачем идти вниз. Студия наверху.

— А машина?

— Вернусь за ней потом, когда отведу вас в отель. По дороге это совсем недалеко.

Ступени ведут к маленькому театру мимо штуки, которую соорудил Александр Великий после удачной охоты на львов. Театр меньше Афинского, но в темноте разбитая сцена кажется гладкой, ряды сидений поднимаются вверх и переходят в заросли остролиста и кипариса. Маленькая разбитая мраморная чаша. Неожиданно для себя я сказала:

— Вы, наверное, не согласитесь… Извините, конечно, нет.

— Что, по-вашему, я не соглашусь?

— Ничего. Это очень глупо в таких обстоятельствах.

— Обстоятельствах? А, это. Пусть это вас не беспокоит. Вы, наверное, хотите услышать здесь что-нибудь по-гречески, даже если просто «Таласса! Таласса!». Это? Что случилось?

— Ничего. Но если вы и дальше будете так же читать мои мысли, то станете очень неудобным компаньоном.

— Учитесь тоже.

— У меня нет таких талантов.

— Может, это и очень хорошо.

— Что вы имеете в виду?

Он засмеялся:

— Неважно. Я был прав?

— Да. Только, пожалуйста, не просто «Таласса!» Какие-нибудь стихи, если вам что-нибудь придет в голову. Я однажды слышала, как читали стихи в театре в Эпидаврусе, и это было, как чудо. Даже шепот долетал до верхних рядов.

— Здесь то же самое, только не так великолепно. Хорошо, раз вам хочется. — Говоря, он лазил по карманам. — Минуточку. Нужна зажигалка. Чтобы голос разносился правильно, надо найти точно центр сцены, он отмечен крестом.

Он вытащил ее из кармана, раздался звон, что-то упало. В слабом свете блеснула монета, я подняла ее, подала ему, оранжевое пламя ярко осветило оранжевый диск на моей ладони.

— Да это золото!

— Да, спасибо. — Он взял его и бросил в карман, как ничего не значащую мелочь. — Это — один из сувениров, присланных Стефаносом, на теле Михаэля их было три.

И он наклонился, продолжая искать крест. Казалось, его голова занята только желанием показать девушке руины.

Он почувствовал взгляд.

— Помните, я сказал, что это — не сегодняшняя трагедия? Не переживайте. Идите сюда, скажите что-нибудь, и услышите, как голос взлетает вверх по рядам.

Я встала в центр.

— Помню. Но вы это сказали, когда не знали, что Михаэль убит. Ничего не изменилось?

— Может быть. Слышите эхо?

Голос поднимался и падал обратно, обвивался вокруг меня, будто густел.

Я взобралась по узкому проходу и села в начале верхней трети амфитеатра. Мрамор сиденья был на удивление удобным и еще теплым от дневного солнца, сцена казалась маленькой, а Саймон — лишь бестелесной тенью. Но его голос взмыл могучим потоком, закрутился ветром, и греческие слова летали, как стрелы. Он остановился. Эхо проплыло по скале, как говор гонга, и умерло.