— Ясное дело, — понимающе кивнул Мэт. Он живо представил себе проницательного мужчину средних лет, разглядевшего в Тафе талантливого харизматического лидера, способного собрать вокруг себя достаточное число последователей для совершения государственного переворота. Нечего было удивляться и тому, что эмир отправил новоявленного махди завоевывать целую страну — ведь там юношу могли убить. Откуда было знать эмиру о том, что Тафу ждут победы?

Однако Тафа победил и поэтому стал представлять собой реальную, ощутимую угрозу для царствующего монарха. Почему-то Мэт не сомневался: возьмись он разыскивать противников Тафы, эмир Марокко оказался бы одним из первых в этом списке.

— Но победой меня обеспечил тот святой человек с гор в чудесных синих одеждах! — с пылом добавил Тафа.

— Но вы же сами сказали, что он не был священнослужителем, — нахмурившись, возразил Мэт. — Разве может человек быть святым, если посылает кого-то убивать и подвергать страданиям других людей? Разве может быть то дело, какое совершается огнем и мечом, быть делом, угодным Богу?

Старики расправили плечи, метнули в Мэта сердитые взгляды, возмущенно зашептались. Воины-стражники тоже приосанились, их руки легли на рукояти копий.

Но Тафа только поднял руку и подождал, пока воцарится тишина. Когда тишина наступила, он безмятежно ответил Мэту:

— Страдания быстро кончаются, они длятся недолго, лорд Маг.

— Вы это скажите вдове, которая пошла по миру из-за того, что ее муж погиб в бою, — парировал Мэт.

— Голод — это всего лишь обман, — по-прежнему безмятежно отозвался Тафа. — Любые страдания — обман.

— В таком случае это очень болезненный обман.

— Но бьют и режут не настоящих людей, — пояснил Тафа. — Те, кто принимает мученичество за ислам, бывают похищены в последнее мгновение, и их место занимают неодушевленные предметы. Так что погибают вовсе не люди, а некие сны наяву!

Мэт вытаращил глаза. Неужели этот бедняга действительно верит в такую чепуху?

Но прежде чем Мэт успел сочинить достойный ответ, в разговор вступил его отец:

— Стыд вам и позор, молодой человек! Как же можно считать людей неодушевленными предметами, а не живыми существами! Неужели вы и вправду верите, что простые крестьяне, погибшие в бою, вознесутся на Небеса прежде, чем почувствуют настоящую боль? Неужели вы и вправду верите, что какой-то из тех «предметов», о которых вы толкуете, может оказаться на месте женщины, которую собираются изнасиловать, и что крики и просьбы о пощаде будут вырываться из глотки какой-то бездушной машины?

— Аллах не допустил бы таких страданий! — запротестовал Тафа.

— Между тем живые люди страдают каждый день, а когда страну раздирают войны, люди страдают в тысячу раз сильнее. Их крики будут терзать ваш слух еженощно, молодой человек, и их смерти лягут тяжким бременем на вашу совесть.

— Жизнь человека что-то значит, только покуда она служит делу воцарения ислама! — сердито проворчал один из стариков.

— Всякая человеческая жизнь для Бога священна, — возразил Рамон. — И когда ты приносишь боль кому бы то ни было, ты приносишь боль Господу, кого бы ты ни обидел — даже самого распоследнего бедняка!

— Богохульство! — вскричал старик. — Махди, ты своими ушами слышал этого еретика. Вот так эти христиане и пытаются творить богов из людей!

— Твоя война — священная война, махди! — вскричал другой пожилой мужчина.