— Она узнает, — покачал головой Рамон и улыбнулся. — Только не спрашивайте как, но все равно узнает. А что еще важнее — это то, что о случившемся буду знать я.

В усмешке джинны появилось сожаление.

— Неужели вы, смертные, столь чувствительны ко всему, что связано с понятием «совесть»?

— «Совесть всех нас превращает в трусов», — процитировал Рамон. Мэт подхватил:

— Да, совесть играет тут некоторую роль, но для меня главное, что я бы предал самого себя.

Джинна обернулась к нему и нахмурилась.

— Что-то не пойму?

— Не уверен, что я и сам до конца себя понимаю, — пожал плечами Мэт. — Просто знаю, что это правда. Если я предам Алисанду, я получу что-то вроде душевного увечья, лишусь своего самого истинного чувства.

— Что вы за странные создания! — воскликнула Джинна и призывно улыбнулась. — Но почему бы мне немножко не поранить вас?

Мэт глубоко вздохнул и отозвался стихами:

Рамон опасливо посмотрел на сына.

— Ну знаешь, сынок, эти последние строчки...

— Что ты наделал, смертный? — Глаза джинны затуманились. — Ты научил мое сердце плакать!

Мэт облегченно вздохнул, но не стал вслух благодарить судьбу. Вслух он сказал следующее:

— Ты просто повзрослела, прелестная джинна. Ибо если кто-то не умеет плакать, значит, он еще не вырос окончательно и его душа несовершенна.

— Плакать о себе самой — это я могу понять, но плакать о ком-то другом?! И вдобавок сожалеть о тех страданиях, которые этот кто-то еще не перенес!

— Да, но размышлять о тех страданиях, которые мог перенести из-за тебя другой, означает заботиться о нем, — возразил Мэт.

Отец гордо и одобрительно посмотрел на сына. Джинна нахмурилась, запрокинула голову.

— Кажется, ты наградил меня тем, что у вас зовется совестью, смертный.

— Те, кто наделен совестью, — заверил джинну Мэт, — творят меньше злых дел и больше добрых.

— Да мне какое дело до вашего народца? Что мне с того, хорошо вам или плохо?

— Ну... — пожал Мэт плечами. — Видишь ли, люди-чародеи могут поработить тебя и использовать, пленив своими заклинаниями.

Лакшми застыла, прищурилась. Мэт почти воочию видел, как в ней закипает гнев.

— Кто поработил тебя? — заботливо спросил он. — И каким колдовством? Может быть, я сумею освободить тебя из плена.

— Так ты чародей? — с сомнением поинтересовалась Лакшми.

— Так и есть, — признался Мэт.

— И поэтому твои льстивые речи зажгли во мне огонь желания?

— О, за это прошу прощения, — устыдился Мэт. — Я просто изо всех сил старался помешать тебе стереть нас с лица земли.

Взгляд джинны стал недоверчивым.

— Неужто ты и впрямь стыдишься того, что воспламенил в женщине желание?

— Если это против ее воли — да, стыжусь.

— Вот уж удивительно! — воскликнула Лакшми. — До сих пор мне не попадались такие совестливые мужчины из вашего племени!

— Мой сын — редкий человек, — гордо проговорил Рамон.

— Редкий и странный, — кивнула Лакшми. — Дерзнешь ли ты и вправду освободить меня от чар мавританских чародеев, смертный?

— Ну конечно, дерзну! Или ты думаешь, будто мне кажется, что ты бросишься на меня в тот миг, как только я освобожу тебя?

На самом-то деле Мэт в этом даже не сомневался, поэтому и наделил джинну совестью.