Год спустя подобная судьба постигла и мои собственные очки. Это было в лагере скаутов на холмах Дербишира. Нас в палатке было пятеро, и перед сном Крэйг Батлер — он спал в середине — убедил нас, что неизвестные с остро заточенными столовыми ножами обязательно попытаются проникнуть ночью в палатку и украсть у нас какие-нибудь органы. Когда он закончил нас пугать, мне пришлось сдерживаться изо всех сил, чтобы не наделать под себя от страха. Я спал у входа в палатку, так что никто и ни за что не уговорил бы меня снять очки на ночь. Когда утром я проснулся, очки пропали, и мне пришлось их довольно долго искать. В конце концов я обнаружил их — вернее, то, что от них осталось, — под дрожащей задницей толстяка Найджела.

Начальник нашего отряда, его звали мистер Джордж, предложил примотать дужку изолентой. Наверное, мистер Джордж никогда не был подростком, иначе он ни за что бы не предложил подобную глупость. Когда мы играли в «вождей галактики», изолента пришлась очень кстати, но я тогда был совсем маленьким. Теперь мне было уже тринадцать, и никто на свете не мог меня убедить, что носить очки, обмотанные изолентой, — прикольно. Я решил, что совсем ничего не видеть будет куда менее унизительно, и остаток выходных — полсубботы и целое воскресенье — меня повсюду водили за руку. Когда я вернулся домой, мама отправилась со мной прямиком в оптику, чтобы я выбрал себе новые очки. Но как я мог это сделать? С тем же успехом мне могли предложить подобрать себе новый нос. Мы провели в магазине три часа, я перемерил все имевшиеся в наличии детские очки и выбрал черные. Вернувшись, я показал их всем своим друзьям, но все равно не мог избавиться от ощущения, что они никогда не заменят мне те, первые.

Но самое интересное: без очков мир казался мне прекрасным. Предметы не имели четких границ, цвета плавно перетекали один в другой. Все шероховатости и острые углы стирались, все изъяны пропадали из поля зрения. В кино так видят мир героини, которые вот-вот упадут в обморок. Реальность казалась невероятно далекой.

В таком ностальгическом настроении я и лежал в кровати, уставившись в потолок. Тут неожиданно припомнилось, как мне впервые пришлось сопоставить собственные мысли с Действительностью. Дело было в детском саду. Я только-только дорисовал великолепный портрет моей матери. У нее было красное улыбающееся лицо и синие волосы, но самое главное — я нарисовал ей шею. Мы рисовали мамам подарки на Мамин День, и я заметил, что те из моих сверстников, чьи таланты проявлялись более в искусстве, чем в песочнице, все как один нарисовали своих мам без шеи. Некоторым мамам достались только большие круглые головы, другим повезло больше — у них были волосы, но ни у одной не было шеи. Я точно знал, что у моей мамы есть шея, и я ее нарисовал. Длинную, тонкую, зеленую шею. И очень этим гордился.

После рисования начался тихий час. Кровати стояли рядами в дальнем конце комнаты. Я обычно бежал к той, что у двери, чтобы можно было чувствовать дуновение сквозняка и представлять, что плывешь в лодке. А в тот день я побежал к кровати, стоявшей у огромного, во всю стену, окна. За окном виднелись деревья и детская площадка. Спать я не хотел, но лег с удовольствием. Я мог бы бегать, прыгать и играть хоть круглые сутки, но я каждый раз уступал и ложился, потому что во время послеобеденного сна была возможность подумать. В то время я редко думал как следует, я был слишком занят играми. Время не двигалось, царило бесконечное СЕЙЧАС, написанное жирными заглавными буквами. Будущее меня не касалось.

Я крепко зажмурился и подождал, пока перед глазами поплывут красные и оранжевые пятна — они всегда появлялись, когда я так делал.