— Чего, пап?

— Если бы этот твой приятель, как его там… Короче, если бы твоего дружка вот так подвесили вверх тормашками, подштанниками наружу у тебя на глазах…

— Папа, он носит брюки, — заметила я, — может, именно потому, что знает об этом ин… инцин… инциденте, вот!

— Забудь про брюки и просто вообрази, — поморщился отец. — Ты бы кинулась заступаться?

— Ну, одному-двоим я бы точно успела влепить… — задумчиво ответила я.

— А если б пацан обозвался от стыда? Ну ты ж знаешь, мальчишки обидчивые…

— А чего ему стыдиться? — искренне удивилась я. — Можно подумать, я его трусов не видела! Ну, в походе-то, мы ж там в одной палатке жили… я присматривала, а то он же дикий совсем… Да и Снейп с Энн, наверно, когда мелкие были, так летом загорали или там купались, тоже много чего друг у друга видели. А если она знала, что у него шмотки фиговые или не очень чистые, могла бы и помочь, я что, неправильно говорю?

— Правильно, правильно, — засмеялся отец. — Но ты не ответила на вопрос. Вот он взял и оскорбил тебя. Ну, пусть не грязнокровкой назвал, тебе это без разницы, я уже понял, а дурным словом из тех, которых ты вроде как не должна знать? Скажем, ты полезла его поднимать и утешать, а он тебе в лицо гадость какую-нибудь выдал?

Я подумала, потом сказала:

— Я б не стала заморачиваться. Ясно же, не в себе парень… мне бы кто так юбку задрал, я бы все слова вспомнила, которые ты мне не велел говорить, от и до, и неважно, кто там рядом окажется! Ну конечно, назови он меня… м-м-м… совсем неприличным словом, сразу бы по морде схлопотал, для профилактики, как ты говоришь, чтоб не хамел, а «дурой» там или как-то вроде — это я бы мимо ушей пропустила.

Папа продолжал посмеиваться, а я развивала мысль:

— Нет, ну потом бы я ему это припомнила, но не при всех. И уж точно б не разосралась с тем, с кем с детства дружу, ради тех, с кем учусь четыре года. И которые вдобавок говнюки.

— Принеси ей воды, — велел он, кивнув на Энн. Та тихо всхлипывала.

— А будто я сама этого не поняла! — услышала я уже с кухни и поспешила обратно с графином воды и стаканом.

— Да-да, солнышко мое, только Мэри осознает такие вещи уже в одиннадцать, а до тебя дошло… ко скольким годам?

— Не помню… — Энн залпом выпила воду и уставилась в пол.

— Или это все потому, что ты хотела занять хорошее местечко в том мире, а этот твой друг… как его, Мэри?

— Снейп, папа.

— Ага, он, насколько я понял, не особенно хорош собой и в плане замужества ни на что не годился?

— Между прочим, он самый молодой Мастер зелий и декан самого крутого факультета, как наши считают, — вставила я. — Преподает вот, свободного времени вообще нет, я слышала. Так что…

— Да, Энни не сумела оценить талант, — хмыкнул папа. — Или, наоборот, талант раскрылся потому, что от парня отстала глупая курица, которой хотелось только дорогих цацек — да-да, те твои сережки до сих пор лежат у меня в сейфе на службе, кольца и цепочка тоже, — всяких там балов-приемов и прочего… а не жизни на одну зарплату с вечно занятым какой-то научной галиматьей мужем и с маленьким ребенком на руках… Кстати, Энни, этот твой Джим был красивым? — продолжил вдруг он без перехода.

— Да, — глухо ответила она, не поднимая головы. — Красивым, веселым, богатым и знатным.