– Ты не справишься с Королевой, – едва слышно говорю я.

– Потому что я слеп? – ощетинивается Принц.

– Потому что ты – человек, а она – чудовище.

– Если найти ее слабое место… если допросить отверженных… Ты же сама сказала!

Я сказала, что шкатулка пуста. Просто не смогла отдать ему этот опаленный лоскуток. Немыслимым образом даже вытравленное на ткани твое имя внушило ужас и заставило хранить молчание. В итоге лоскут я скормила Кайо – тьма сбережет его надежнее, чем мои карманы или мешок, – а Принц теперь сжимает в руках пустую и по сути бесполезную деревянную коробку.

Но что имя, что метки на костях и крышке ведут в одно место – к отверженным. Только там можно найти ответы и, вероятно, оружие против тебя. Об этом я ни молчать, ни лгать не стала, поскольку толку от такого знания Принцу никакого: в одиночку на острове проклятых он не проживет и минуты, так что не рискнет туда сунуться без личной ведьмы. И я очень сомневаюсь, что на несколько верст вокруг найдется хоть один ненормальный, готовый его сопровождать.

Другой вопрос, что надо было как то объяснить, с чего я взяла, будто пустая шкатулка из склепа связана именно с тобой, и здесь у меня не нашлось слов. Но оказалось, Принц в них и не нуждается. Полагаю, в своей отчаянной жажде найти хоть какую то зацепку он бы принял из моих рук даже случайный камень, подобранный с земли.

– Допросами из отверженных ничего не вытащишь, – уверенно говорю я, пусть эта уверенность и зиждется лишь на матушкиных сказках. – Придется платить, и олвитанская казна их точно не заинтересует.

В старых легендах смельчаки расплачивались плотью и кровью, будущим и прошлым, мечтами и страхами и тем, что ценили больше всего, хотя сами о том не ведали.

Принц упрямо поджимает губы и кивает:

– Я готов на любую жертву.

Вот и они все были готовы, кричали, что им нечего терять, однако…

– А я – нет.

Наглая ложь, но она позволяет мне двинуться прочь.

– Зачем тогда согласилась помогать? – окликает Принц, благо хоть следом не бросается. – Зачем искала знаки? Полезла под землю?

Не оборачиваться и не отвечать. Он мне не нужен. Он меня задержит.

– Это… она тебя послала? Велела проследить? Убедиться, что я ничего не найду? – Я ухожу все дальше, и Принц снова срывается на крик: – Я разберу тут все по камешку! Буду рыть землю голыми руками, пока не докопаюсь до костей ее предков. Так и передай этой твари! Я все равно придумаю, как ее уничтожить.

Ноги будто врастают в разломанные каменные плиты. Я пытаюсь сделать следующий шаг, но только дергаюсь и замираю.

«Всякий может в беде оказаться… лучше б спросили, чем помочь…»

Мои слова, не чужие. Рожденные памятью пастыря. И три года назад я бы без раздумий осталась с Принцем, была бы ему верным другом, крепким плечом. Стала бы его глазами. Три года назад у меня бы не было выбора.

Чистый свет не терпит чужой боли и чужого одиночества.

Но смерть и слияние с тьмой освободили меня от многого, в том числе от стремления беззаветно служить нуждающимся. И все же окончательно заглушить голос маленького пастыря в моей голове им не удалось.

Я не могу бросить Принца в неведении. Я должна его успокоить.

– У нас с тобой одна цель, – признаюсь я, обернувшись.

Принц стоит у ворот. Лунного света недостаточно, чтобы разглядеть его лицо, но я вижу гордо расправленные плечи и сжатые руки – одна на шкатулке, другая на кривой палке, уткнувшейся в землю у его ног. Несмотря на слепоту, он не выглядит слабым и отчаявшимся. Думаю, даже лишившись заодно слуха и голоса, он бы все равно рвался в бой и ни на волосок не опустил вскинутый в немом вызове подбородок.