Оставив на столе машинку с бумагами, он повел меня прочь и не убирал руки с моего плеча, пока мы не сели в такси.

Теперь я знаю, что он повез меня на Джалан-Петалинг, а тогда видела лишь какой-то ночной рынок, где было многолюдно и шумно, я не разбирала его слов, и в итоге Слейтер завел меня в убогий ресторанчик с мокрым цементным полом, где посетители мыли руки под струей из шланга.

Он заказал пива, нам подали огромное блюдо хрустких креветок. Слейтер съел парочку, но больше смотрел, как ела я.

– Кажется, я знаю, о чем ты хотела поговорить, – начал он. – Ты ведь понимаешь: я и сам хочу.

Рот у меня был забит креветками. Я не могла остановиться, разжевывала головы и хвосты, давилась, когда в горле застревали мелкие клювы.

– Какой вопрос интересует тебя в первую очередь?

Я на миг прервала безумный пир.

– Порой я воображала, что вы – мой отец, – сказала я.

Слейтер рассмеялся.

– Но у меня глаза Бычка.

– И волосы тоже его, очень даже красивые, я бы сказал, густые, пышные. Не надо их так уродовать.

– Я не знаю, почему она это сделала.

Слейтер напряженно слушал. Взгляд его был внимателен и требователен, глаза, средоточие его сексуальной привлекательности, четче выделялись благодаря складам на лбу.

– Ты ее бросил, – продолжала я. – Так или не так?

– Микс, милочка, как я мог ее бросить? У нас с ней ничего не было.

Но ведь он имел стольких женщин, даже сейчас, этим и славился. Он поимел мою мать, вогнал член по самые яйца, этот образ преследовал меня всю жизнь.

– Неправда, Джон! Вы сами знаете: неправда. Даже тогда, в девять лет, я прекрасно видела, что между вами происходит.

– И что же?

– Разве дети слепы? Я видела, как она тебя целовала. Вы думали, ребенок не обращает внимания на такие вещи? Стоит папе отойти, и мама целует чужого дядю с такой жадностью, словно хочет скушать его на завтрак. Она целовала вас прилюдно, перед всеми. Вам обоим насрать было – пусть все смотрят.

– Господи боже, – вздохнул он. – Бедная малышка.

– Та малышка давно умерла, Джон.

– Сколько раз твоя мама целовалась со мной, по-твоему?

– И думать об этом не хочу. Мне при одной мысли дурно делается. Терпеть не могу секс. Неудивительно, правда?

– Ты помнишь, как она целовала меня?

– Да.

– Это случилось один раз.

– Не смешно.

– Один раз. Ты запомнила этот единственный поцелуй. Твои родители устроили прием в саду в честь Хэммондов. Ты помнишь это, да? Много собралось людей, всех я даже по именам не знал. Бычок тогда ввязался в съемки фильма. Деньги дал Скотс – «эдинбургский разночинец», как выражалась твоя мать.

– Вряд ли я могла забыть, а? В тот день мама покончила с собой.

– Твой отец повел молодого актера – как его бишь, Тревора Робертса – в конюшни, посмотреть лошадей.

– Я все помню, Джон.

– Значит, ты помнишь, что папаша плохо себя вел, и мама очень огорчилась.

– Что ты хочешь этим сказать?

Джон помолчал.

– Подумай сама, – предложил он.

Я подумала: боже, да Слейтер ни шиша не понимает! Каждая подробность того дня отпечаталась в моей памяти: прелестный денек, ясное английское небо подернуто влажной дымкой, галлюциногенные мамины клумбы. Последнее предвоенное лето. Ласточки недавно вернулись, восстанавливали гнезда под карнизами «Коттеджа садовника» – так мы называли этот флигель, пустовавший уже много лет.