Этот мастер выглядел вполне вменяемым: в прекрасно пошитом темном костюме, в голубой рубашке с белым итонским воротничком и чуть ли не с галстуком частной школы. Но едва он сообразил, что я заказываю костюм для его соседа – тот в нерешительности маячил в дверях, – как тут же показал себя страшным снобом, вздохнул, понурился.

Я по-женски начала было обсуждать материал, но портной устоял перед моим напором.

Прищемив большим и указательным пальцем переносицу, он выждал, пока я закончу.

– Миссус, можно задать вопрос? Вы знакомы с этим человеком?

– Он – знаменитый поэт.

– Нет. Это не так.

– Он – мой друг.

– Вы покупаете ему костюм?

– Да.

– Мадам, вы, пожалуйста, оставьте его.

– Что вы хотите этим сказать?

– Он не ваш друг. Он не человек.

– Он – поэт.

– Мадам, доктор видел его, когда он появился на Джалан-Кэмпбелл. Поздно ночью, прямо посреди улицы. Без ног-ла.

Я оглянулась на Чабба, но тот скрылся.

– Вот видите, – сказал портной. – Он ушел. Испугался, когда я сказал вам про него.

– Что значит «без ног»? Пьяный?

– Не пьяный. Он появился на улице посреди ночи. Не человек, миссус. Без ног, понимаете?

Так что же, Кристофер Чабб парил ночью в воздухе над Кэмпбелл-стрит, будто на картине Шагала? Портной – звали его, между прочим, Артур Фэтт – казался вполне цивилизованным и даже просвещенным человеком.

Такие призраки, сообщил мне мистер Фэтт, похожи на пиявок: они сосут кровь, а человек хиреет и умирает. Понятно?

Я поняла одно: Кристофер Чабб ухитрился восстановить против себя всех соседей. Когда он вновь возник на пороге ателье, с ним обошлись, словно с бродячим псом.

– Пошел! – крикнул Фэтт. – Мы не говорим с тобой. Иди, иди!

И этот грубый возглас поразил меня меньше, чем явный испуг Чабба. Бочком пробираясь к своей мастерской в уродливо болтавшейся одежде, он был похож на какую-то жалкую, замученную тварь.

– Спросите миссис Лим, – посоветовал мне Фэтт, энергично вращая рулон бледно-голубого полотна. – Он пьет кровь.

– Ничего не понимаю.

– Чхой! Не понимаете? Спросите у него. Миска для супа – знаете? Нальет кровь в миску и пьет.

– Нет.

– Нет? Не хочу спорить. Всегда рад вам, мадам, но без него.

И этот портной тоже запер свою лавку, а я отыскала Чабба на задворках веломастерской. Он угрюмо трудился над перевернутым вверх колесами велосипедом и даже не обернулся, когда я подошла. Сняв цепь, он аккуратно намотал ее на трясущуюся руку.

– Не стоит вам вмешиваться в это, – устало сказал он.

– Мне так жаль.

– Я знаю этих людей. Вы не знаете-ла.

Я думала, Чабб что-то добавит, но он упорно отворачивался. Китаянка спустилась по лестнице и встала внизу, в полумраке, выжидающе глядя на меня.

Потом обернулась к Чаббу и заговорила с ним – сердито, как мне показалось.

Старик взял разводной ключ и попытался открутить гайку с оси, но руки у него так дрожали, что он опустил инструмент.

– Видите, во что я превратился, мем, – сказал он. Я не знала, что ответить на это. Словно грешник в аду, словно каторжник, вращающий кабестан на тонущем судне, он был навеки прикован к существу, которое сам породил.

23

Однако жалость тут же сменилась отвращением, таким сильным, что я содрогнулась. Помимо прочего, я считала себя виноватой, ибо, зная тяжелое положение Чабба, все-таки придумывала способы выманить у него стихи Маккоркла.