|
Он сидел в своей комнате на кровати, упершись локтями в колени, и обливался беззвучными слезами, вздрагивая и пытаясь не всхлипывать – как когда-то, во время просмотра фильма «Огни большого города». Около трех часов ему в голову пришла оригинальнейшая мысль покончить с собой возле дома Кейси. Остановило его то соображение, что подобная акция протеста будет выглядеть невыносимо пошлой да и окажется совершенно напрасной. Ларри пестовал свое горе до рассвета, то принимаясь бродить по комнате, то вновь опускаясь на диван. Он заснул, совершенно обессилев от страданий и слез, когда правый край неба заметно посветлел и в кустах принялись щебетать птицы, – они его и усыпили своим ритмичным чириканьем.
Проснулся Ларри – разбитый, с тяжелой похмельной головой и ужасно голодный – только к полудню. Время завтрака давно прошло, однако милая тетя Мег неизменно каким-то мистическим образом предчувствовала момент, когда племянник проснется и пожелает подкрепиться, – вероятно, в душе этой пожилой женщины, связанной с Ларри родственными узами, жил тихий отголосок нереализованного материнского инстинкта. Ларри отклеился от свалявшейся, мокрой от пота подушки, втянул в себя доносившиеся снизу запахи свежесваренного кофе, изготовляемого тетушкой омлета и… понял, что жизнь, во-первых, продолжается, а во-вторых, в ней всегда будет хватать маленьких радостей. Разумеется, он не перестал в ту же минуту страдать. Но страдать и пить кофе со сливками куда приятнее. Натягивая джинсы, он обнаружил в кармане небольшой кубик. Это была коробочка с кольцом – он совершенно про него забыл, хорошо еще, что не выронил на пляже. Против ожидания вид невостребованного бриллианта не вызвал нового приступа скорби, только слегка заложило уши. Ларри потоптался на месте, удивляясь такой неожиданной реакции организма и подкидывая коробочку на ладони, затем снова машинально запихал ее в карман и печально оглядел письменный стол, засыпанный обломками своих любимых, великолепных, остро отточенных карандашей: по возвращении домой вчера вечером он все их переломал на кусочки. Спускаясь вниз, Ларри внезапно понял, как ему сейчас следует поступить. Только сначала он позавтракает или умрет от голода. Допив проясняющий сознание и умиротворяющий душу ароматный кофе, Ларри подошел к тетушке, погладил ее по руке (чего никогда прежде не делал) и протянул открытую коробочку. – Тетя Мег, – сказал он, – я хочу сделать тебе подарок. Ты столько лет со мной возилась, прислуживала, как нянька, а я ни разу ничего стоящего тебе не подарил, если не считать детских рисунков и еще того сказочного уродца, которого я выпилил из дощечки. Я просто неблагодарная дрянь. Но я хочу исправиться. Это тебе. Возьми, пожалуйста. И не возражай. Это за все те годы, которые ты на меня потратила, и за самый вкусный в мире кофе. И он поцеловал в морщинистую щеку ошеломленную тетушку, лишившуюся дара речи. Спустя некоторое время страсти улеглись, чувство жгучего унижения рассосалось, осталась меланхолическая печаль, которая была почти приятна. То была печаль по пережитой любви, а не по пробудившей ее женщине: эту тощую мегеру он больше не ненавидел, просто старался не вспоминать. Если же она невольно вспоминалась – босая, пахнущая фиалками, в бледно-желтом полупрозрачном платье, – все прочие эмоции стремительно перекрывало трепетно взлелеянное чувство брезгливой гадливости – только его она и за–служивала. В один из осенних вечеров, когда приступ печали оказался особенно силен, Ларри одним махом сочинил стихотворение, благополучно перемешав тривиальную истину с возвышенным измышлением: Из этого поэтического опуса со всей очевидностью следовало, что порой, в мертвящей пропасти ночей, в нем еще всплескивалась практиче–ски опочившая любовь. Но постепенно Ларри успокоился окончательно и принялся – в соответствии с собственной установкой – жить дальше: ровно, комфортно и вполне успешно. |
