— Сядь, Мел.

Заметив ее нерешительность, Слоун хмуро проговорил:

— Черт побери, Мел. Чего ты боишься? Давай всего лишь немного побеседуем, как два взрослых человека. — Он отодвинул в сторону всех мишек и кукол, которыми его обложила Даниэла. — Вот сюда. Садись. Ты завладела моим лучшим контрактом, так, по крайней мере, поговори с тяжелобольным у его смертного одра.

С этими словами он потянулся за подносом и поставил его себе на колени.

— Ты заставляешь меня есть, я беспрекословно повинуюсь и за это прошу лишь о такой малости, как просто со мной поговорить. Сядь.

Для моральной поддержки Мелани схватила плюшевого медвежонка и присела на краешек кровати.

— Ты когда-нибудь была влюблена? — повторил он, с одобрением понюхал жаркое и взялся за ложку, одновременно бросив взгляд на тарелку с крепким говяжьим бульоном, в котором плавали морковка, сельдерей и лук.

— Конечно. Я любила, — ответила она с вызовом. — И была любима. Я взрослая женщина, в конце концов, Слоун, — твердо добавила она.

При слове «взрослая» Слоун с усмешкой взглянул на нее.

— Это хорошо, — пробормотал он, попробовав вкуснейший бульон. — Ты ведь была замужем? Я тоже… Должно быть, ты сильно любила парня, раз вышла за него. Или ты сделала это ради карьеры? Почему ты с ним развелась?

Мелани вдруг почувствовала себя скованно от бесцеремонных вопросов этого человека, так непринужденно копающегося в ее прошлом, и крепче прижала к себе медвежонка. Слоун с интересом исследовал содержимое супа, съел несколько ложек и стал выжидательно смотреть на девушку.

Она взглянула на него с растущим раздражением.

— Будь я проклята, если стану обсуждать с тобой свою личную жизнь! К чему метать бисер перед кабаном?

— Лучше сказать «перед неблагодарной свиньей», — поправил он и слизнул с губ жирную крошку от булочки. — Хочешь сперва задать свои вопросы? Так задавай.

— Долго ты был женат? — спросила Мелани, обдумывая сложившуюся ситуацию и наблюдая, как он покорно ест.

— Худшее время жизни. Это продолжалось два года моей дотридцатилетней эры. Последний прощальный поцелуй я получил тогда, когда проиграл своему лучшему другу в борьбе за продвижение по службе и обнаружил, что она — Ева — не смогла смириться с такой потерей. Да и с прекрасной, хорошо организованной жизнью тоже…

Мелани немного подумала, а потом сказала:

— Вот почему ты так рвешься в бой на работе.

— Может быть. Ладно, у тебя на лице написано, о чем ты хочешь спросить. Секс с Евой не был таким уж прекрасным. Все происходило механически: действовали только наши тела — ни музыки, ни волшебства, ни горения. Как вулкан без лавы.

— Горение? Лава?

Медленно кивая, он отпил сок и ответил:

— Горение. Я практически не был нужен Еве — во всяком случае, не в качестве того единственного мужчины, без которого нельзя жить, — обреченно пояснил Слоун. — Не спрашивай меня как, иначе я рассержусь, но я только недавно понял разницу, — добавил он изменившимся, глухим тоном. — У женщины, которой ты нужен, совсем по-другому бьется пульс, понимаешь, Мел? А когда ты до нее дотрагиваешься, прикасаешься к ее сущности, она… тает. Это чудо. Мужчине хочется лелеять ее и… любить по старинке, с головы до кончиков пальцев. Он начинает видеть ее то в образе невесты в подвенечном платье, то в образе матери своих будущих детей; в общем, его начинают манить к себе всякие замечательные мелочи жизни старой доброй Америки времен яблочных пирогов.