Не обратив на насмешку внимания, Кузьма не торопясь свернул лист в свиток, бережно положил на полочку у стены. Потом, обув сапоги и подпоясавшись бечёвкой, долго причёсывался деревянным гребнем, только после этого сказал коротко:

- Пойдём ужо.

Яркое солнце ослепило Кузьму. Он прищурился, чихнул. Пров стукнул его по спине, сказал добродушно:

- Прочищай рожок, а то, в келье сидючи, плесенью оброс.

Они зашагали вымощенной плахами улицей. У обнесённой строительными лесами церкви Кузьма с Провом остановились, задрав головы, поглазели, как мастеровые, переговариваясь, ставили звонницу, стучали топорами. Повсюду на земле валялись щепки, штабелем лежали ошкуренные брёвна.

Один из плотников сверху окликнул их:

- Любуетесь? Аль дело наше по душе, так давай обучим!

- Своё имеем! - весело ответил ему Пров, и они снова пошли, минуя богатые боярские подворья, избы ремесленного люда.

За крепостной стеной, где начинается тесный Подол, улицы узкие, грязные. Обходя зловонные лужи, подошли к торжищу. Оно было таким же, как и у них в родном Новгороде, многолюдное, шумное, обнесённое торговыми дворами гостей из германских земель, польских, византийских, варяжских и даже персидских. Здесь же находились дворы новгородских купцов и еврейских. Торговлю вели по рядам. На шестах развесили свои товары сапожники, башмачники. На полочках иноземцы разложили дорогую коприну и бархат, аксамит и шелка, цену на пальцах показывают. Перекликались на все лады звонкоголосые торговки пирожками и сбитнем, калачами и бубликами.

В мясном ряду у кровяных туш мухи и осы роятся. В базах скот ревёт…

Послушав гусляра, Пров с Кузьмой выпили на двоих глиняный кувшин холодного молока и пошли толкаться. Издалека увидели ярла Эдмунда. Тот стоял к ним боком и жадно разглядывал штуку алого шелка. Поднимал её за край, разворачивал, сыпал из ладони в ладонь, и нежная материя, привезённая иноземным гостем из восточной страны, переливалась, как родниковая вода.

- А что, Кузька, не запамятовал, как мы этого ярла в Новгороде угостили? - подморгнул Пров и кивнул в сторону Эдмунда.

Кузьма рассмеялся:

- Как не помнить. Тогда мы ещё твоего отца повстречали.

- Эгей, Пров! - расталкивая толпу, к ним пробирался гридин. - Десятник кличет. Наш черед в дозор заступать.

- Вот вишь, - сокрушённо пожаловался Пров, - в коий раз с тобой, Кузьма, довелось побыть, и то не дали. Пойдём, коли зовут.

Святополк не знал устали, только б выдержал конь. Четвёртые сутки не сходит он с седла. Сменит на коротком привале коня - и дальше.

Боярин Горясер выдохся. Ему бы поспать да потом, в баньке попарившись, сытно поесть, а не жевать кусок сырой конины, как приходится сейчас. Но попробуй скажи о том Святополку.

Горясер на ходу косится на князя. Тот припал к гриве, глаза безумные. Злоба и ненависть душат Святополка.

Гикая и визжа, катится за ними лавиной орда. Печенеги шли за добычей, что обещана им русским князем. Боняк долго упирался, не хотел этим летом идти на Русь, обещал на осень, но Святополк не мог ждать и стал перед ханом на колени. Тогда Боняк сказал:

- Что дашь ты мне, когда я верну тебе Киев?

На это Святополк ответил:

- Каждый твой воин получит по гривне серебра.

Боняк рассмеялся:

- Хе! Гривны мы возьмём и без тебя, конязь Святополк! Ты без дружины, и когда я возьму Киев, то всё в этом городе будет моё. Но мне не надо твои дымные и душные жилища. У печенега есть степь, а что может сравниться с ней? Она как нежная и ласковая красавица, посмотри вокруг, конязь Святополк, коснись её рукой. Хе! Степь подобна твоей жене, конязь. А знаешь ли, что я возьму у тебя, как прогоню Ярослава? Твою жену! Она будет моей двенадцатой женой, конязь! Хе, хе! - И посмотрел насмешливо, ощерив в улыбке гнилые зубы.