У боковых хором, где жила меньшая дружина, под открытым небом накрывали столы. Из поварни в тяжёлых жбанах выносили еду, разливали по глиняным мискам. Стряпухи готовились кормить отроков. Мстислав окликнул стоявшего у крыльца Василька:

- Проводи-ка меня к деду.

Они пересекли двор, низко кланяясь дверям, чтобы не Стукнуться о притолоку, вошли в камору Путяты. Увидев князя, старик обрадовался, попытался подняться. Мстислав положил ему на плечо руку, присел на край ложа:

- Что за недуг свалил тя, Путята?

Старый десятник вздохнул, медленно заговорил:

- Многие лета прожил я, князь Мстислав, и тело моё во шрамах. Видно, настал час уйти на покой, дать отдых костям немощным. - Путята передохнул, снова заговорил: - Нынче же прошу, князь, отпусти меня в Киев. Хочу умереть на родной земле, где могила отца моего.

Мстислав замахал рукой:

- Рано, дед, о смерти речь ведёшь.

Нет, - покачал головой Путята, - чую её.

- Пройдёт твоя хворь, - упрямо возразил Мстислав. - Однако ежели ты в Киев надумал воротиться, не держу. По своей воле пришёл ты в Тмутаракань, по своей и уходишь. Но не пущу, пока не пойдёт гостевой караван со стражей. С ними отправишься.

- Князь Мстислав, - подал голос молчавший до этого Василько, - дозволь и мне со стариком. Привык я к нему.

Мстислав поднялся, нахмурился:

- Ну, коли и ты, Василько, надумал, та и те такой же ответ, что и деду Путяте. - Не сказав больше ни слова, он покинул камору.

К ночи жара спала и с моря потянул свежий ветер. Расстегнув рубаху, Мстислав подставил ему грудь. Злость и обида на Василька прошла незаметно, оставалось ещё сожаление, что не будет с ним верного гридина да старого Путяты. И он, и Василько были частью его родной киевской земли. Оттуда они пришли с ним, Мстиславом, туда и уходят. Но уходят без него…

- О чём, князь, печалишься? - раздался за спиной вкрадчивый голос.

Мстислав круто повернулся. В сумерках узнал Обадия. Ничего не ответил ему, но хазарский купец сам заговорил:

- Князь, прости меня за дерзкие слова, но как смею я скрывать то, что видят мои глаза.

- Какую ещё паутину плетёшь ты ныне, Обадий?

- Не гневись, князь, а приглядись к воеводе. Отчего мужа зрелого одолевает грусть-тоска?

- Ты на что намёки даёшь, купец? - Мстислав цепко ухватил Обадия за плечи. - Говори, не таи!

Хазарин струсил, но князь подтащил его к себе, приблизился лицом к лицу:

- Ну?

- Воевода-то по княгине страдает, вижу я…

- Врёшь, пёс! - Мстислав гневно оттолкнул купца, бросился к хоромам Усмошвеца, и не услышал он, как Обадий злорадно хихикнул ему вслед…

Ян готовился ко сну, когда Мстислав, толкнув ногой дверь, с шумом ворвался в опочивальню. Качнулся желтоватый язычок плошки. Князь заговорил глухо:

- Верный ли тот слух, воевода?

- Ты о чём речь ведёшь, князь? - Усмошвец недомённо встал.

- Разве и не знаешь? - Мстислав усмехнулся недобро. - Говорят, жена моя приглянулась те?

Ян вскинул голову, глянул князю в глаза. Потом заговорил медленно, отчётливо:

- Слушай меня, князь Мстислав. Да, то так! Кто сказал те о том и как ему стала ведома моя тайна, не знаю, но, видно, злой он человек, раз замыслил внести разлад меж нами. Я говорю те, князь, хочешь ты того или не хочешь, любовь моя в моей душе. О ней знать только мне, и то моя радость и моя печаль. Прости, князь, Добронрава твоя жена, и я её честь завсегда уберегу, в том моё слово.