Время близилось к рассвету, а Давид всё стоял на коленях, не в силах оторваться от того, что составляло смысл всей его жизни. Но вот он тяжко выдохнул, навалился на край ларя грудью и затих.

Смерть подстерегла Давида нежданно.

Узкая береговая полоса выстлана песком и галькой, зажата с трёх сторон горами. Горы местами подступают к самому морю, скалистыми глыбами нависли над водой. От подножий и до вершин горы поросли лесом. Обдуваемые ветром, сиротливо проглядывают голые террасы На одной, стреножив коней, вторую неделю дежурят два бейкола. Тот, что постарше, чернобородый, загорелый, закутался в бурку, дремлет у кучи хвороста. Другой, прямой, стройный, присел рядом на корточки, нахохлился.

- Скажи, Шиготиж, почему Енэмук ушёл к урусам? - спрашивает он товарища.

Укрытый буркой бейкол делает вид, что не слышит.

- Ты не знаешь? - снова спрашивает молодой.

Не поднимая головы, Шиготиж отвечает:

- У Редеди-пши большие уши и длинные руки. Гуче, он не любит болтливых и любопытных.

На Гуче смотрят сквозь полуприкрытые ресницы глаза с хитринкой. Совсем неожиданно горец сбрасывает бурку, садится.

- Хорошо, я расскажу тебе, Гуче, отчего бежал Енэмук, - голос у Шиготижа гортанный, хриплый. - Тогда тебя ещё не было среди бейколов. Мы гонялись по аулам за непокорным Аталиком, отцом Ашкан-пши. Наши кони подбились и нуждались в отдыхе. Неподалёку от того аула, где мы с тобой набили едой хурджумы, Редедя сделал нам привал. Рядом зеленело поле, и пши велел пустить на него наших лошадей.

Мы пробудились от крика и увидели старика с мотыгой. Он стоял у истоптанного поля и кричал на Редедю-пши: «Сын собаки, разве не видишь, что твои кони съели враз то, что я выращивал многие дни. Или ослеп ты и не разглядел, что земля на этом поле влажная от пота?» Шиготиж замолчал, потом продолжил:

- Я ожидал, что увижу пши во гневе, но он рассмеялся. От этого смеха мне стало страшно.

«Безумный старик, - сказал он, - разве ты не узрил меня? Если глаза твои не распознают пши, им незачем смотреть на свет!»

И, повернувшись, он приказал ослепить старика. Енэмук был тогда с нами, но в ту же ночь он сбежал в Таматарху…

Молодой горец отошёл от товарища к обрыву, долго вглядывался в морскую даль. День безветренный, но волны бороздят море, низко носятся с криком белые чайки. Из-под ног касога с шумом посыпалась галька. Лежавший у хвороста бейкол подхватился, но тут же успокоился, достал из сумы вяленое мясо, круг брынзы и хлебную лепёшку, разложил на земле:

- Эй, Гуче!

Касоги принялись за еду. Шиготиж усмехнулся:

- Ты за Енэмуком жалости не выказывай, бейколу это негоже.

Тяжёлый дромон со спущенными парусами приближался к берегу. Как крылья, поднимались над водой и опускались длинные весла.

Дозорные бейколы заметили корабль, засуетились. Шиготиж птицей взлетел в седло, и вскоре топот копыт затих вдалеке, а Гуче перешёл к кустам, продолжая следить за кораблём. Дромон проскользнул из открытого моря в бухту, развернулся боком и застыл на месте. Касогу с горы видно, как, сбившись кучно, греки спустили на воду лодку. Один за другим уселись в неё воины. Тускло блестит на солнце броня, щетинятся копья. Наконец лодка медленно отвалила от дромона, пересекла бухту и, ткнувшись в отмель, остановилась. Прикрываясь щитами, греки вброд добрались до берега, по команде разбежались и вскоре собрались снова. В это время к берегу подплыли ещё две лодки. С одной чёрные рабы осторожно вынесли на песок закрытые носилки, с другой принялись разгружать тюки.

Засмотревшись на чернокожих людей, Гуче не заметил, как из носилок выбрался маленький, засохший, как чахлое деревцо, старик, уселся на подставленное плетёное креслице, крикнул что-то, и воины бросились подгонять рабов.