Мстислав прогнал непрошеную мысль. Ох как часто тревожит она его!

Вздохнул, прошептав имя сына:

- Евстафий, Евстафий, в кого же ты таким уродился? Мыслил, в деда пойдёшь, ан ошибся.

Встречный люд князю кланялся, черниговцы любили Мстислава, поборами народ не донимал, суд вершил по справедливости. Смердов не грабил, понимал: пахарями земля красна, они всех хлебом кормят…

К детинцу подъехал, когда в церкви уже шла служба, слаженно и красиво пел хор, и возвышался голос дьякона. Не успел Мстислав сойти с коня, как навстречу ему колобком катится боярин Димитрий, совсем седой, бородой до самых глаз оброс.

- Княже, из Киева гридин Василько заявился, к тебе служить Ярослав отпустил.

Радостно дрогнуло сердце Мстислава. Значит, не забыл его Василько, старый товарищ с детских лет. Это он, единственный из дружины Ярослава, кто не обнажил меч на Лиственном поле. Сказал Димитрию:

- Зови его к столу, на утреннюю трапезу.

Больше года не видел Василько князя. Тогда, после сечи на Лиственном поле, Мстислав послал его к Ярославу с просьбой, чтобы тот воротился в Киев и владел Киевской землёй, а он, Мстислав, будет владеть Черниговом.

За столом князь посадил Василька от себя по правую руку, был весел и всё выспрашивал, как здоровье брата и поздорову ли Ирина и дети. Потом вспомнил Петруню-городенца, и Василько рассказал Мстиславу, какой прекрасный Софийский собор возводят в Киеве, и всем ведает Петруня. На что князь заметил:

- Я поди, не забыл искусство городенца ещё по Тмутаракани. Когда закончит сооружать в Киеве, позовём в Чернигов.

В трапезную вошла Добронрава, улыбнулась Васильку. Он поднялся, отвесил ей поклон:

- Буди здрава, княгиня.

- Рады мы те, гридин. И я, и князь предовольны, что снова с нами.

Василько успел заметить выбившуюся из-под отороченной мехом шапочки прядь седых волос, подумал: «Видать, нелегко переносит Добронрава болезнь сына».

А вслух сказал:

- Как могу я, княгиня, забыть князя Мстислава и тя? Разве не вместе ходили на хазар, стерегли Тмутаракань? А с князем мы, княгинюшка, мальцами пироги с поварни таскали.

Мстислав рассмеялся:

- Было такое, было. Чать я не запамятовал, как тя стряпуха за волосы таскала. Думала, что ты меня на озорство подбиваешь. А ведь зачинщиком-то я был. И сколь я не убеждал её, она так и не поверила.

Отроки внесли деревянное блюдо с кусками жареного вепря, глиняные миски с кашей гречневой, рыбу отварную, приправленную разной зеленью, ендову с хмельным мёдом разлили по чашам. Василько невольно сравнил, как накрывали столы у киевского князя и здесь, в Чернигове. Там ели с серебряных и золотых подносов, и вся посуда была из серебра и золота, а у Мстислава, как ещё повелось в Тмутаракани, вся утварь - дерево и глина обожжённая. Даже ложки липовые. Что до Ярослава, то он ел золотыми ложками и вилками-двузубцами. Мстислав поднял чашу:

- За верность твою, Василько!

За столом Добронрава крепилась, но едва удалилась к себе, дала волю слезам. На людях она стойко переносила свою беду, но, оставаясь одна, не могла совладать с собой. Если бы она могла знать, что причинит столько горя Мстиславу, разве согласилась бы стать его женой? Почему она родила ему больного сына, почему? Нет, князь ни разу не упрекнул её, но оттого разве легче боль? Княжичу скоро четыре года, а он ни слова не говорит, голова большая, а тельцем мал и худосочен, на ногах едва стоит.

Бабка-повитуха сразу предрекла ему смерть, но мальчишка всё тянет. Растёт Евстафий, и растёт боль матери.