— Оплаты? — спросила Лилат, когда я задал этот вопрос на утренней охоте. — Что такое оплата?

Мы поднимались по лесистому склону к югу от деревни, Лилат вела меня к гребню, выходившему на долину. Я предположил, что она хотела исследовать свежие места для охоты, поскольку в последние дни мы добыли немало дичи с ближайших к деревне холмов. Подъём был крутой и зачастую скользкий, там, где земля недавно оттаяла, хотя, казалось, охотница на это не обращала внимания. А я, хоть и не впервые ходил по такой неровной земле, но всё же с трудом поспевал за её ловкой уверенной походкой.

— У вашего народа нет монет? — спросил я её, когда мы остановились на отдых.

— Монет?

— Да. — Я покопался в сапоге и вытащил одну из немногих оставшихся у меня монет — один шек, переживший лавину. — Вот, — бросил я ей. — Это монета.

Лилат повертела пальцами медный диск. Отчеканенная голова отца короля Томаса вызвала на её челе проблеск интереса, но явно было, что она понятия не имела, для чего это.

— Что она делает?

— С её помощью покупают вещи.

— Покупают?

Именно тогда я понял истинную пропасть между каэритами и людьми за границами их земель. Бесконечные всепоглощающие циклы труда, торговли и жадности, которые характеризовали большую часть внешнего мира, здесь были неизвестны. Я понял, что потребуется больше, чем короткая беседа в перерыве на охоте, чтобы объяснить всё это человеку, незнакомому с концепцией денег.

— Тайлан, — попробовал я другую тактику. — Лекарь. Он дал мне кое-что, но ничего не потребовал взамен.

— Он лекарь, — просто сказала она, и встала, чтобы продолжить подъём.

— Так он работает и не ждёт ничего взамен за свой труд? — настаивал я, снова с трудом поспевая за её резвым шагом.

— Лекарям нравится лечить. Как охотникам — охотиться. — Она с ухмылкой оглянулась на меня. — А воинам — воевать.

— Не то что бы я воин… — Я осёкся, потому что она резко исчезла в густом подлеске. Во время охоты такое случалось постоянно. Обычно через несколько секунд она снова появлялась, но иногда могла исчезнуть на несколько часов, и тогда мне приходилось возвращаться в деревню в одиночку. Я немного подождал, а потом заключил, что она, должно быть, решила преследовать жертву без обузы в лице неуклюжего меня. — Я писарь, — пробормотал я, и развернулся, чтобы начать спускаться.

— А что это такое? — спросила Лилат, выходя мне навстречу на противоположной стороне тропы. Она уже несколько раз демонстрировала эту на первый взгляд невозможную способность, и ни разу не показывала никакого самодовольства или гордости, хоть я и подозревал, что это она так шутит.

— Я пишу, — сказал я, и в ответ она лишь непонимающе на меня посмотрела. Вздохнув, я жестом показал ей подниматься дальше, и последовал за ней, как мог. — Писать — это значит наносить слова…

Час спустя стало ясно, что если концепцию денег Лилат понимала с трудом, то письменность представляла для неё куда более глубокую загадку.

— Как можно захватить слова? — спросила она, когда мы, наконец, поднялись на гребень. — Только про помощи этих… чернил и бумаги?

Тяжело дыша, я уселся на ближайший валун и принялся искать палку, чтобы нацарапать на земле пару букв для демонстрации, но замер, когда мой взгляд наткнулся на то, что я поначалу принял за дерево необычных размеров и толщины, а при ближайшем рассмотрении понял, что это какое-то рукотворное сооружение. Башня со стенами, увитыми лианами и ветвями.