Удивительно, как разум приспосабливает себя к ужасам. Зрелище, которое однажды повергло бы душу в потрясённое молчание, вызывает лишь гримасу, когда становится одним из множества. Так было с самого первого дня Жертвенного Марша. Началось всё со старых и немощных, которые никогда не собрались бы в такое трудное путешествие, если бы не вдохновляющий свет Помазанной Леди.

Её проповедь тем утром была короче обычного и не отличалась прекрасным текучим ораторским искусством. Способность Эвадины захватывать множество сердец всегда заключалась не просто в умении сочетать правильные слова. Дело было в ней самой, в её облике: высокая, прекрасная, в покрытых чёрной эмалью доспехах, блестящих в лучах восходящего солнца. Она всегда воплощала всё, кем желали её видеть их набожные фантазии. А её голос…

— Я предстаю перед вами, словно кающаяся грешница. — Эти слова тем утром эхом разносились по собравшейся толпе, чище и убедительнее, чем я когда-либо слышал, и тем более, что каждое слово она наполняла напряжённой ноткой вины. Она говорила с зерновой платформы, выступавшей из крыши самой высокой мельницы в Гилдтрене, а восторженная публика заполняла улочки и загоны внизу. — Я пришла умолять не о верности, но о прощении. Ибо я обязана сказать вам, что мы встали на этот путь из-за моего поражения.

Толпа разразилась несогласными криками, но все замолчали, когда она подняла руки.

— От бремени поражения нельзя уклоняться, — сказала она им. — Ибо, принимая его, мы сталкиваемся с истиной. Я давно стремилась не допустить Второй Бич, но сил и отваги, с которыми я стремилась, оказалось мало для такой задачи, и потому я потерпела поражение. Я позволила своему сердцу размякнуть, когда оно должно было закалиться, как сталь. Я остановила свою руку, когда должна была ударить. Моя слабость, моё поражение, моя правда. Таково моё бремя, и мне больно, что вам приходится его разделить.

Раздалось ещё больше непрошенных криков, заявлений с залитых слезами лиц.

— Мы разделим с вами всё ваше бремя, миледи! Веди нас!

На этот раз она позволила крикам достичь апогея, а сама указала недрогнувшей рукой на север.

— Сегодня я иду маршем противостоять отродьям Бича. Продажному герцогу Альтьены и злобному негодяю, которого мы знаем, как Самозванца. И милостью Серафилей мне открылось, что оба они — слуги Малицитов.

Радостные крики толпы нарастали, смешиваясь с уродливым яростным рычанием. Но, вместо того, чтобы заглушить голос Эвадины, шум, казалось, поддержал её, и всплеск низкопоклонства будто бы уносил её слова ввысь.

— Марш! — вскричала она, вытаскивая меч и указывая в северное небо. — Марш во имя мучеников!

Позднее мне пришло в голову, что она собиралась сделать эти слова кличем своего священного похода, девизом, который подхватят и эхом пронесут через грядущие тяжёлые дни. Но у толпы уже был свой лозунг, который они слышали от солдат Ковенанта:

— Живём за Леди! — Крик сначала вышел нестройным, но, по мере распространения, приобрёл согласованность и пронзительную громкость. — Бьёмся за Леди! Умрём за Леди!

Эвадина ещё немного постояла в этой позе, а потом убрала меч в ножны и вернулась на чердак мельницы, где её ждал я. Как только она встретилась со мной взглядом, благосклонная улыбка на лице быстро сменилась сомнением.

— Это не для меня, — прошептала она. — Ты же понимаешь? — Минуты сомнений случались у неё нечасто, и потому всякий раз выбивали из колеи.

— Понимаю, — ответил я, пожимая её руку в латной перчатке — кратко, чтобы жест не привлёк ненужного внимания. — Но нам сгодятся любые слова, которые удержат их на дороге, поскольку она будет долгой.

И мы отправились в путь длинной трясущейся колонной керлов и горожан, которые топали на север без каких-либо признаков военного порядка.