И мы отправились в путь длинной трясущейся колонной керлов и горожан, которые топали на север без каких-либо признаков военного порядка. Они тащили мешки с той скудной провизией, какую смогли собрать, а над ними качался лес вил и самодельных копий. Тут были представлены все возраста, кроме детей. Некоторые матери пытались тащить с собой и младенцев, но тут Эвадина провела черту и твёрдо приказала им отправляться домой. В остальном приветствовали всех и каждого, кто желал идти за Помазанной Леди, но никому не помогали. Все маршировали сами по себе, поскольку войско Ковенанта не могло поделиться едой или вооружением. Это должно было оттолкнуть всех, кроме самых стойких, но не оттолкнуло.

Немалую часть первого дня я наблюдал, как умирает старик. Тощее тело некогда сильного, по его уверениям, хозяина кузницы, прислонялось к верстовому столбу, где он с трудом делал последние вздохи. Он был уже шестой старой душой, кого я увидел этим днём в таком состоянии, и все они откалывались от колонны, добредали до обочины, садились и больше уже не вставали. По неизвестным мне до сих пор причинам я остановился возле этого, а не других.

— Держите, дедушка, — сказал я и поднёс флягу к его губам.

Он сделал приличный глоток, но поперхнулся и закашлялся, на его тощей шее слабо задёргались резко выступающие мышцы.

— Всегда… слишком любил… трубку, — запинаясь прошептал он. — Всё нутро… разрушает. — Он махнул мне дрожащим пальцем. — Помни об этом… юный лорд.

— Я не лорд… — я не стал развивать поправку и уселся возле него, приняв флягу, которую он слабо попытался вернуть. Я смотрел, как как он с трудом делает ещё несколько вдохов и, качая головой, смотрит на многочисленных людей, проходивших мимо.

— Так много, — пробормотал он, и его губы чуть изогнулись в улыбке. — Все маршируют… ради чего-то хорошего… в кои-то веки.

— Вы поэтому пошли? — спросил я и получил в ответ медленный кивок.

— Все остальные войны… — Он смог покачать головой. — Не наши… благородные дрались за землю… не нашу землю… Не наши.

Зная, что больше ему ничем не помочь, я сидел рядом с ним и смотрел на священный поход, пока солнце не начало садиться. Он говорил — запинаясь и всё тише — о своей жизни в кузнице, о первой жене, которую любил и похоронил, и о второй жене, которую ненавидел и терпел. Клеймил позором сына, который взбрыкнул, встал под знамёна, да так и не вернулся. Признался в убийстве человека, который обманул его в делах, и это преступление сошло ему с рук, а шериф не наказал его, поскольку жертву в графстве сильно не любили.

— Может… он ждёт меня, — еле слышно прошелестел старик, когда вечернее небо стали усеивать первые звёзды. Я знал, что он уже не видит ни одного истощённого отставшего, которые всё ещё пытались следовать на север за Леди. — У Порталов… может, он ждёт… чтобы рассказать Серафилям… что я сделал. — Его голова качнулась в мою сторону, а пустые прежде глаза вдруг блеснули отчаянием, и он, собрав последние остатки сил, выдавил слова изо рта: — Это ведь… спасёт меня… правда, милорд? Я… маршировал с Помазанной… Леди… Они рассудят… Они ведь простят меня?

— Серафили судят всех с бесконечным состраданием, — сказал я ему. — Так меня уверяла Леди.

— Слава мученикам… — Он прислонил голову к столбу, в последний раз закрыл глаза, и я смотрел, как его грудь поднялась, опустилась, и остановилась. Я оставил его там, поскольку на отпевание и похороны времени не было. Забравшись на Черностопа и пустив его ровным шагом, я корил себя за то, что так и не узнал имени старого кузнеца.