|
Он скрывает реальную проблему за дымовой завесой слов и борется, как безумец, ослепляя свои глаза, чтобы не различать дороги, по которой ему было суждено пройти. Мир был добр и в то же время жесток к нему в той мере дуализма и антагонизма, которую он создавал сам. Мир признал его как одного из величайших гениев человечества и безразлично игнорировал цель, которую он ставил перед собой. Бальзак хотел славы, победы, признания, и он их получил. Он хотел богатства, собственности, власти над людьми, и всем этим он овладел. Бальзак хотел создать свой собственный мир, и он его создал. Но вот в той истинной жизни, которой он втайне добивался, ему было отказано – потому что нельзя одновременно стоять одной ногой в одном мире и другой – в другом. Он неправильно выучил урок отречения – ведь он отрекался от мира не для того, чтобы отказаться от него, но чтобы его победить. В моменты просветления он проникал в истину, но совершенно не способен был жить в соответствии с ней. По его мнению – как он позволяет Серафите заявить с ослепительной ясностью, – свет истины «убивает любого, кто не готов встретиться с ним». В конце книги автор «возвращается» к Луи, наблюдая за ним со странной напряженностью, страстно ожидая слов, готовых сорваться с уст его двойника после невыносимо затянувшегося молчания. Какую же первую реплику он вкладывает в уста Луи? «АНГЕЛЫ – БЕЛЫЕ»! Впечатление от этих слов, когда читатель встречает их по ходу повествования, неописуемо. Даже иллюзия того, что сам автор ими поражен, улетучивается в излучаемом ими жестком свете истины. Ведь они равнозначны утверждению, что истина – это истина! «АНГЕЛЫ – БЕЛЫЕ» – единственное, что Бальзак может сказать в своем псевдосумасшествии, простояв дни, недели и месяцы у каминной полки, почесывая одной ногой другую и пронизывая взглядом мертвых глаз покровы Бесконечности. Ангелы – белые! Это безумнее всего, что написал Нижинский в своем дневнике. Чистое сумасшествие, белое, как свет, и в то же время настолько трезвое, что оно кажется эвклидовым выражением тождества. В словах Ламбера содержится галлюцинаторное упрощение всей пифагоровой мудрости до одного образа. Число, вещество, вес, измерение, движение – все поглощается им, порождая понятие более значительное, чем само значение.
В малотиражное иллюстрированное издание книги, выпущенное лондонским издательством «Дент», входит, кроме глупейшего предисловия Джорджа Сейнтсбери, гравюра с изображением Луи, вдохновленная этим же эпизодом. Я упоминаю ее, потому что после многократного прочтения истории листал это издание и, случайно наткнувшись на гравюру, удивился той манере, в какой Луи был представлен художником. В моем воображении он, стоя в трансе у каминной полки, выглядел иначе – похожим на коня! Перечитав, как описывает его Бальзак в этом эпизоде, я убедился, что мой образ, в общем-то, верен. Но только сейчас я с удивлением осознал, что образ этот как две капли воды похож на Нижинского! И это не так уж странно, как поначалу кажется. Потому что если можно вообразить бальзаковского удивительного лунатика во плоти, то именно как танцовщика Нижинского. Он тоже взлетел над землей живым, чтобы на нее не вернуться. И тоже стал конем с химерическими крыльями. Давайте не забывать, что конь, даже когда у него нет крыльев, летает. |
