|
Весь космос внезапно закружился передо мной. Я чувствовал, как кровь, которую земля отдала человеку, вновь вернулась в землю, чтобы бежать по бурным подземным рекам, медлительно течь среди созвездий, разрывать громадные тропические деревья, сохнуть и запекаться в скалистых Андах, дремать в земноводных тварях, броненосных чудищах, гипнотических и фаталистических змеях; я увидел, как человек берет континент за скальп и омывает его в море, встряхивает его волосы-сны и забвения, выкладывает его кровь густыми пластами и разрезает его, выбирает с исключительной ловкостью его слабых обреченных обитателей одного за другим, группу за группой, народ за народом, поколение за поколением, всю многотысячелетнюю орду живых и мертвых предков, кошмарных и призрачных, цветущих и гниющих, обугленных, забинтованных, усеченных, размягченных, умащенных, густую плазму мертвых и живых, душ, мумий, духов, ноуменов, феноменов, суккубов, инкубов и проходит по ним железным плугом безжалостной логики мысли; затем берет и золото, и шлак, взвешивает на тончайших весах ювелира, анализирует, проверяет и свидетельствует, чтобы, как грезящий Титан, пробудить в спящей мысли движение направленного во времени хаоса слов, который принимает форму значимого целого. Все это промелькнуло передо мной однажды ночью во сне, и это была генеральная репетиция, устроенная специально для меня тем же сухопарым викингом во фраке, который предпочитает шампанское к ужину, жестикулирует, как громовержец, задумчиво поглаживает бороду и изредка, нередко уединяется, чтобы подумать, поразмышлять и помолиться – или вобрать обратно в себя сперму и блевотину, кою способен извергать чуть что.
Подобное впечатление определенно не соответствует представлению о философии. Придется мне изменить свое мнение о «философе». Придется философски взглянуть на ситуацию. Прежде всего согласиться, что впервые в жизни я стал свидетелем того, как философ глубоко погрузился в мир – не только погрузился, но утонул в нем, и не только утонул, но пожертвовал собой; признать, что еще более удивительно видеть его восстающим из могилы, пронзенного колом, видеть, как он вызывающе отбрасывает прочь кол, мир, воды, волны, густой эфир, снотворные зелья, предутренние сны, кровавые горизонты, астрологические галлюцинации, шлак мертвых мыслей, гнойные общественные привычки, все-все, в то время как розовые облака льют небесную музыку, орошая вершины гор. Я уже не удивился ни когда услышал, как он дует в раковину и бьет в литавры, ни когда, с гиканьем промчавшись по спинному хребту Аппалачей, он внезапно ворвался в Ригведу. Вот что я называю философствованием. Это нечто иное, нежели заниматься философией, – это нечто дополнительное. Здесь творчество становится вещью-в-себе, а не наоборот: упражнением таланта, а не результатом натаски. Ведя повседневную жизнь, он ткет тончайшую прочную паутину. Не строит тюрьму дома души, а плетет лучезарную сеть из божественного диафана. В этом прозрачном облачении, усыпанном дохлыми мухами, мертвыми мыслями, мертвыми метеоритными системами, негодными мышеловками, непригодными отмычками, мы движемся страница за страницей, шаг за шагом, миллиметр за миллиметром по потустороннему морю Кайзерлинга. Временами нас вздымает из вод и бросает ввысь, как вопящего кондора. Перед нами парадом проходят мировые системы, уже описанные и еще не описанные. Многолюдным мифологическим взором мы постигаем тривиальное несовершенство бытия, которое скрепляет жизнь с жизнью и смерть со смертью. |
