Немецкий еврей Гуткинд (сейчас в изгнании), возможно, из-за своего положения готов «яростно требовать, чтобы мы на себе телесно испытали пропасти падения, вместо того чтобы о них философствовать». Он предлагает свежее противоядие от ереси Фрейда, который, признавая всеобщий страх, пытался возвести на нем метафизический аппарат, подменяя серым научным реализмом поистине дантовскую черно-белую картину действительности. Живя в тевтонском механизированном обществе, Гуткинд становится евреем из евреев, евреем ессейского клейма, каким был Христос, и реалистом чистой воды, каким опять же был Христос, он признает мир таким, каков он есть, и принимает таким, каким он становится. В самом сердце антигуманного мира он провозглашает мир человека и трансцендентное в нем начало, которые не только освободят нас от убийства и смерти, но сполна позволят человеку жить в настоящем. Ибо мир человека, как утверждает философ, – это мир живой! В нем нет места для убийства, да и вообще, разве может быть человеческим мир, пока убийство не исключено из сознания? Возможен ли такой мир? Гуткинд считает, что немедленно на этот вопрос ответить нельзя. «Мы только начинаем открывать вселенную, потому что еще не жили не в надломленном состоянии… Первооткрыватель человека – Реальность… Все сущее может быть как самим собой, так и средством достижения чего-то иного».

Тот мир, в котором мы сейчас живем, Гуткинд называет мамзеровским – миром путаницы, идолопоклонства, видений, вещей, ориентированных на смерть, миром человека лишь как объекта, ожидающего искупления. В мире этом нет ничего, кроме тоскливой последовательности предсказуемых событий. Бог в нем становится пустой концепцией, человек – изолированным индивидуумом, а пространство вокруг него – набором вещей. Перед нами картина зла с самым чудовищным из всех наказаний, смертью при жизни. Такой ложной светскости, в которой живут все народы на земле, Гуткинд противопоставляет реальную «светскость». Корни человека, по его мнению, лежат не в сознании, а в реальности. Затем он снова переходит к понятию смерти, утверждая, что она не является существенной долей человека, что он может отделиться от нее как от случайности. «Посреди жизни, – пишет он, – мы исполнены смерти, но и она не дает нам освобождения… Бессмертие пока еще не существует. Бессмертие – это следствие того, когда человек, очищенный от Тумы, изначальной испорченности, превращается из существа закрытого в открытое, способное говорить… Изолированный индивидуум не может, умерев, освободиться от мира смерти. Мы все неразрывно связаны. Пока один из нас принадлежит смерти, ей будут принадлежать все». И затем он анализирует древнееврейское слово, обозначающее вечность, смысл которого сводится скорее к «победе», чем к «длительности». «Умереть – это значит отъединиться, но не прекратиться. Связанный с другими свободен от страха смерти, потому что страх коренится в отъединении. Там, где есть страх, за ним следует быстрое бегство к собственности. А оно смертельнее любого телесного загнивания, – заключает Гуткинд, – это работает коварный принцип смерти в пределах нашей души».

Невозможно преувеличить важность этой темы. Смерть – первостепенная одержимость нашего времени, и нас уничтожает именно страх перед ней.