Таким образом, полное разрушение культурного мира, которое, ввиду предстоящей нам катастрофы, ныне кажется более чем гарантированным, на самом деле скрытое благословение. Старые рельсы расы, религии и национальности обречены на слом, а на их месте впервые за историю мы увидим сообщество, основанное не на животном начале, а на человеческом, которое человек отвергал так долго. Борьба идет между инстинктом смерти и инстинктом жизни. Она не имеет ничего общего ни с культурой, ни с хлебом насущным, ни с идеологией, ни с вечным миром, ни с безопасностью. Раскол становится столь широк, что нам предстоит или саморазрушение, или общность, какой мы до сих пор не видели. С каждым новым конфликтом мы все более понимаем, что настоящая битва происходит внутри и является не чем иным, как войной между человеком реальным и идеальным. Идеальный человек должен сгинуть, и он определенно погибнет, ибо последние удерживающие его подпорки гнутся и скрипят. Человек, если ему суждено выжить, должен открыться и принять мир, принять целый свет во всей его «светскости». Потому что, как верно указывает Гуткинд, так называемое сублимированное убийство, или отказ от избыточности, – это даже хуже, чем то массовое убийство, которое мы сейчас устроили. Я особенно подчеркиваю этот аспект его книги, так как мне всегда казалось неопровержимым, что война справедлива и необходима до тех пор, пока люди настаивают на подавлении своих убийственных инстинктов. Война – это не бизнес, и не проклятие богов, и не неизбежность, она отражает наш внутренний раскол, проекцию наших подавленных страстей и ненависти.

То, что человек всегда жил в состоянии, которое Гуткинд называет «надломанным», кажется теперь слишком очевидным. Более того, человек всегда знал, что это дурно и необязательно. Чувство вины, копившееся столетиями борьбы за просвещение и освобождение, наконец-то стало подавляющим. Абсурдно и неправильно желать его искоренения. Чувство вины – это духовный барометр, который мы носим в крови. Отрицать греховность не только бесполезно, но невозможно. Человек стеснял и душил себя всегда с самого начала истории. Он всегда был охвачен страхом и более отважен в панике, чем сам Всемогущий Бог, но порою труслив, как червь. Он никогда не понимал, в чем, собственно, заключается его конфликт с миром, не принимал и не хотел принимать свою реальную природу и ответственность, которая лежит в основе созидания и начинается с него самого. Все стимулы принуждения обосновываются ложной теорией защиты – от порока, безумия или алчности. На самом деле истинно безумные, истинно порочные, истинно алчные – это мы сами, те, кто пытается поддерживать разваливающееся здание внешними подпорками: тюрьмами, сумасшедшими домами и орудиями войны. Кого пытаемся мы защищать? И от кого? Реальное пугало – это страх, он возникает у нас на каждом шагу. Все движения общественного порядка – движения ретроградные, они знаменуют вызванные столкновением с реальностью отступление и панику. Человек, отважившийся прожить свою собственную жизнь, бесстрашен; он действует положительно, а не негативно.