|
Вот почему люди типа Гитлера и Муссолини, отождествившие себя со своей судьбой, продвигаются по жизни с молниеносной скоростью и уверенностью. Ибо что может им противостоять? Они не встречают сопротивления – их оппонентами движет только страх, который формулируется в понятиях «мир» и «безопасность». Но стоит оказаться на стороне жизни, как понятия «мир» и «безопасность» из сознания выпадают. Истинные мир и безопасность – в реализации бытия. С другой стороны, все, что требуется поддерживать силой, обречено. Реальная жизнь невозможна, пока не прекратятся убийства, это неоспоримо. «Деятельность высшего рода, – говорит Гуткинд, – это скорее следствие, чем действие». Она порождает истечение энергии такое же, как от солнца, добавляет он. «Из центра, который находится в покое». Чтобы преодолеть мир, надо сделать его прозрачным, вот что говорит Гуткинд, и это удивительное заявление поражает глубиной и простотой. Тут-то мы и обнаруживаем бездонную пропасть, которая отделяет, скажем, Христа и Будду от Гитлера и Муссолини. В двух последних случаях проявляет себя всего только воля, которая в конечном счете уничтожает саму себя. В двух первых мы наблюдаем воздействие человека, находящегося в мире с самим собой и с миром вне себя, следовательно – с силой неотразимой. Использование воли – симптом смерти; человек, действующий только за счет воли, побеждает лишь как полусущество. В результате реализации воли продолжает жить только заложенная в человеке смерть. Возвеличивание ее является, таким образом, признаком раздвоенности индивида, и оно же кастрирует нас – равно и мужчин и женщин. Следовательно, в то время как сильный вождь может быть, а может и не быть «порочным», его последователи, определенно, никогда не будут плохими, они просто оплошавшие. Инстинктивная природа человека вырабатывается на нет; он все больше и больше начинает функционировать подобно машине, роботу. Пролетарий, например, – разве он не последний винтик в человеческом уравнении, самый низший из когда-либо существовавших типов? Разве можно отрицать, что он ниже даже самого первобытного человека? И в каком смысле он ниже? В том, что ему не хватает еды, одежды, убежища, безопасности, досуга, образования? Кое-кто хочет убедить нас, что дело именно в этом. А мне, например, кажется, что ущербность пролетария следует из его разделенности. Он не обуреваем страстью, и у него нет надежд, он выступает пешкой в игре, о правилах которой не знает ничего. Гуткинд называет его «расчеловеченным товаром», «вещью, ожидающей искупления». Нет, индивидуумы более не существуют. Есть только чудовища-тираны – и толпа, «массы».
Прогресс человечества столь бесконечно медленен, что он не представляется прогрессом совсем. Но есть также нечто, что мы называем «совестью», понятие отнюдь не пустое, а служащее очень реальным фактором человеческого устройства. Совесть указывает на существование другой, более высокой потребности. В негативном аспекте мы знаем ее через восприятие несчастья, наказания и т. п., в то время как в положительном смысле она открывает нам существование Абсолюта, закона. Она указывает на скрытую ось вертикальной жизни, без которой «тоскливый круг предсказуемых событий» делает мир похожим на крысоловку. Как справедливо говорит Гуткинд, мы никогда не осмеливались взглянуть на мир так, как должно, – или, что почти то же самое, мы никогда не осмеливались видеть мир таким, каков он есть. |
