Самые мудрые на земле люди говорят об иллюзии: МАЙЯ. Иллюзия – антидот от страха. Поставленные в упряжку, люди считают жизнь полностью алогичной. Но именно эта антиномия жизни и поддерживает нас на ходу, отправляя, как челноков, сновать взад-вперед из утробы в утробу. Мир – не просто человеческий мир каждого, это утроба всего сущего, вмещающая и рождение, и жизнь, и смерть.

Именно мир и является третьей и всеобъемлющей утробой, МИРОМ, частью которого нам так неустанно хочется быть. Мир – изначальный хаос, место самого творения. Ни один человек не достигает его полностью. Мир – условие БЫТИЯ, неизвестное ни зародышу, ни трупу. Но оно известно душе, и даже если это условие не реализуется, оно тем не менее верно.

Любопытно, что глагол, который выражает бытие на английском языке, непереходный. Большинство людей считают совершенно естественным, что глагол «быть» – непереходный. Тем не менее существуют языки, в которых, как мы знаем, не проводится различия между глаголами переходными и непереходными. Дух таких языков глубже укоренен в символе. И поскольку только через символы мы познаем сущее во всей его глубине, чем более точен и концептуален язык, тем он стерильнее. Все до одного современные языки во все большей степени отражают в нас смерть. С прискорбной ясностью они указывают на тот факт, что мы рассматриваем жизнь только как преддверие – рая или ада, не имеет значения. Как раз против такого загнивающего автоматизма всю жизнь боролся Лоуренс; именно эта сдача позиций перед инстинктами смерти бесила Селина.

Для обычного, умного, чувствительного существа смерть не является источником ужаса. Истинно великий кошмар для него – смерть при жизни. Она означает прерывание естественного процесса умирания. Она доказывает методом от противного, что мир в действительности – это не что иное, как великая утроба, место, где оживает все.

Во всем живущем имеется воля, то есть созидательность. Воля выражается через глагол, самый важный атрибут нашей речи; и глагол этот ipso facto переходный. Он, однако, может быть преобразован в непереходный, точно так же как воля может велением разума оказаться беспомощной. Но по самой своей природе глагол – символ действия, о каком бы именно действии речь ни шла: делать, иметь, дышать или быть.

В самом деле, не существует ничего, кроме постоянного потока деятельности, движения по направлению к жизни или от нее. Оно продолжается даже в смерти, тем самым доказывая, что это самая плодотворная деятельность. У нас нет реального языка для описания смерти, поскольку мы о ней ничего не знаем и никогда ее не испытывали; мы обладаем только мысленными концепциями, контрсимволами смерти, которыми обозначаем жизнь со знаком «минус». Все, что мы действительно знаем, – становление, бесконечное изменение и трансформацию. Все на свете находится в процессе постоянного пересоздания. Реальный страх, реальный ужас лежат в идее прекращения. Приостановка – вот подлинная идея смерти.