На лавочке у Машиного забора сидел пожарный молодой человек. Да, тот самый, который грозился закрыть школу, если из подвала не выбросят парты. Маша сразу его узнала, хотя сейчас пожарный был одет не в форму, а в футболку и джинсы.

В ДЖИНСЫ!

Ноги у Маши прилипли к земле. «Дурочка, иди мимо!» — пискнул внутренний голос. А молодой че­ловек поймал ее взгляд и стал привставать. Он отку­да-то знал Машу! Из оставленной в катакомбах за­писки, вот откуда. Маша сама написала: «Алентьева Мария, Билоштан Богдан и Соловьев Петр, восьми­классники Укропольской средней школы»... В ма­леньком городе это все равно, что самый точный ад­рес: не первый, так второй встречный подскажет, где ты живешь. Джинсовый нашел записку и решил уб­рать свидетелей!

Внутренний голос уже не лишал, а вопил, как ми­лицейская сирена: «БЕГИ!!!»

— Девочка, у вас квартирант не живет? — спросил молодой человек, и Маше сразу стало легко-легко.

Подумаешь, джинсы. У всех ген. джинсы. Главное, пожарный пришел не к ней, а к Билли Бонсу.

— Девочка! Ау! — нетерпению повторил молодой человек.

— Живет, — улыбнулась Маша. — Вы, наверное, в дом стучались, а он в сараюхе.

—  Где? — Молодой человек оглянулся на гараж.

—  Нет, это на огороде, за домом. Пойдемте. Маша проводила пожарного до угла. Он шел,

приотстав и дыша ей в затылок. Опять стало страш­но, и вместе со страхом вернулись подозрения. Одни только джинсы, конечно, ничего не доказывают. Но пожарный приказал очистить школьный подвал, из которого можно попасть в катакомбы, и шайка Джинсового ищет ходы в катакомбы. Это уже второе совпадение!

Сараюха стояла в дальнем конце огорода. Ее строили, чтобы сдавать курортникам, а среди них по­падаются очень шумные.

— Теперь не потеряетесь, — остановилась Ма­ша. — Он дома — видите, дверь приоткрыта?

Плестись за молодым человеком к Билли Бонсу было бы глупо, все равно при посторонней девчонке они бы не сказали ничего интересного. Маша побе­жала в дом. Фотоаппарат! Ей нужен фотоаппарат!

Ворвавшись в мамину комнату, она выдернула из письменного стола оба нижних ящика. В правом од­на пустая коробка от цифровика — Маша так и дума­ла, что мама взяла его в Москву. А в левом — привет из двадцатого века: старый «Зенит» и целая россыпь кассет с завитыми бубликом кончиками пересохшей пленки. Когда мама еще работала в газете, она не­плохо снимала и научила Машу. Многие думают, что здесь и учиться нечему: нажал на кнопку «мыльни­цы», и готово. Но «Зенит» не автоматический, сам не снимает. С ним нужно кое о чем подумать, кое-что покрутить, а потом уже нажимать. Зато у него есть пятисотмиллиметровый объектив — целый телескоп! Он приближает в десять раз.

Маша зарядила пленку, привернула пятисотмил­лиметровый и отошла в глубь комнаты, чтобы не вы­дать себя блеском стекла. Навела резкость, и пожар­ный с Билли Бонсом как будто всплыли из тумана. Они сидели у раскрытого окна сараюхи так близко, что, казалось, можно дотянуться рукой.

Объектив был тяжеленный, тяжелее камеры. Он мелко дрожал в руках. Так снимать нельзя, получится «шевеленка»: размазанные лица с двумя носами и че­тырьмя глазами. Маша поставила фотоаппарат на стол и подложила под объектив сначала книжку, а по­том одну за другой три тонкие тетрадки, пока окошко сараюхи не вписалось в кадр. Теперь «Зенит» стоял надежно. Волнуясь, она сделала первый снимок, по­том на всякий случай еще четыре, меняя выдержку.

Билли Бонс и пожарный мирно беседовали, при­хлебывая из стаканов чай, а может быть, легкое вино. Вдруг пожарный торопливо допил частыми глоточ­ками (точно, не чай) и встал.