—  Маргаритка, через пятнадцать минут мы выез­жаем с вещами или без! — бросил он и увел Машу в ванную, оставив маму вздыхать над чемоданами

Дед понимает в ранах не хуже хирурга. Но попа­даться к нему в руки Маша никому бы не желала. Усадив ее на край ванны, он резким движением со­рвал присохший к ране платок. В такие моменты у Деда отключалась жалость.

— Бутылкой порезалась, — заметил он.

— Откуда ты знаешь?

—  Нагляделся в тюрьме. Там дерутся всем, что под руку попадется. — Дед с хладнокровием автосле­саря поковырялся в ране свернутым бинтиком. — Мелких осколков не вижу, но они всегда есть. Вый­дут с гноем.

Маша смаргивала слезы. Рану пекло и дергало — точно, будет гноиться. Дед заставил ее вымыть руки с мылом, намазал рану какой-то мазью и залепил узенькой лентой пластыря. На его месте мама накру­тила бы десять метров бинта, и повязка сбилась бы через час.

— Синтомициновая эмульсия. Наклейку меняй два раза в день. — Дед прилепил к баночке с мазью кусок пластыря. — Теперь не перепутаешь. Все, пой­ду маму собирать.

Все-таки мужчина очень полезен в домашнем хо­зяйстве. Когда Маша с мамой жили одни, молочница Клава их обсчитывала, унитазный мастер клянчил на водку, а срочно вызванный электрик приходил через неделю. Дед снимает все проблемы одним своим разведчицким взглядом. Да еще и гвозди забивает. Ос­тавшиеся два чемодана он уложил за пять минут. Мог бы и быстрее, но мама то и дело подсовывала что-ни­будь в чемоданы. Тогда Дед выкладывал что-нибудь другое. Мама сунет платье, он оставит жакет. Похо­же, Дед отбирал вещи по какой-то системе, понят­ной ему одному и совершенно недоступной для жен­щин.

—  Все! — объявил он, запирая последний чемо­дан. — Остальное — остается!

— И палевый костюм? — ужаснулась мама.

—  И палевый костюм.

Мама присмотрелась к горе оставленных вещей и спросила свысока, словно Дед ляпнул какую-то со­вершенную нелепость вроде того, что Луна и звезды нарисованы на небе:

— Скажете, и синий не брать?

Не ответив, Дед взял два чемодана и понес к ма­шине. А мама потащила из горы синий костюм.

— Доча, давай чемодан! Любой! Скорее!

Маша схватила первый попавшийся чемодан — тяжелый! Замки открылись от легкого прикоснове­ния, крышку подбросило, как на пружине, и плотно набитые вещи вспучились горбом.

— Утрамбуем! — решительно сказала мама, укла­дывая синий костюм. — Закрывай. Сядь сверху.

Маша закрыла и села. Под крышкой осталась щель шириной с палец. Мама согнала ее и села сама. Щель уменьшилась и стала со спичку.

— Садись мне на колени! — скомандовала мама. Двойным весом они победили упрямый чемодан.

Только Маша успела запереть замки, как вернулся Дед.

— На дорожку присели? — спросил он, хотя, ко­нечно, заметил исчезновение синего костюма.

— На дорожку, — подтвердила мама, и Дед тоже сел. Это мудрый обычай — отходя от суматохи, молча посидеть перед дальней дорогой и вспомнить, не за­быто ли что-то важное. Мама вспомнила:

— А красное платье?!

— В новом чемодане, — успокоил ее Дед.

— А сумочка?

—  Была у тебя на плече.

— Нет сумочки! А там билет! — Мама начала при­подниматься, и Маша встала с ее колен.

Что-то громко треснуло. Крышка чемодана отле­тела; под ней, на синем костюме, лежала сумочка. А вырванные замки остались запертыми.