|
Савонарола начал свою речь опять в спокойном, поучающем тоне, объясняя верующим таинства мессы и непреложность господнего слова. Те, кто слушал монаха впервые, были разочарованы. Но пока он лишь взбадривал себя, готовясь к наступлению; скоро он пустил в ход все свое искусство и стал говорить с неистовым жаром; звуки его могучего голоса словно хлестали толпу. Он атаковал духовенство: «Нередко слышишь речение: „Благословен дом, где есть богатая паства“. Но Придет время, когда скажут: „Горе этому дому!“ Острие меча будет занесено над вашими головами. Печаль и невзгоды поразят вас в сердце. Этот город уже не назовут больше Флоренцией, его назовут логовом, где царят грабежи, разбой и позорное кровопролитие». Он бичевал ростовщиков: «Вы повинны в жадности, вы подкупаете всех выборных лиц, вы расстраиваете управление. Никто не в силах убедить вас в том, что давать деньги в рост – тяжкий грех; напротив, вы смеетесь над теми людьми, которые не делают этого, и называете их глупцами». Он глумился над нравами флорентинцев: «Глядя на вас, сознаешь, что сбылись слова Исайи: „О грехе своем они рассказывают открыто, как содомляне, не скрывают: горе душе их!“ И вы оправдали слова Иеремии: „У тебя лоб блудницы, – ты отбросила стыд“. Воистину вас устыдить невозможно!» Он заявил: «Я было поклялся воздержаться от пророчеств, но голос в ночи сказал мне однажды: „Безумец, разве ты не видишь, что твои пророчества – воля всевышнего?“ Вот почему я не могу, не имею права замолкнуть. И я говорю вам: знайте же, неслыханные времена близки, страшные беды вот вот грянут!» В церкви все усиливался шум и ропот. Многие женщины рыдали. Микеланджело поднялся с места и через боковой неф стал пробиваться к выходу: гневный голос проповедника настигал его даже в дверях. Он пересек площадь Сан Марко, вошел в Сады и укрылся под своим навесом: его всего трясло, будто в лихорадке. Он твердо решил: в церковь он больше не пойдет – какое ему дело до всех этих исступленных обличений разврата, лихоимства и жадности? 13 Контессина нашла его в библиотеке, где он, листая старинный манускрипт, срисовывал иллюстрации. Она только что вернулась из деревни, прожив там несколько недель. Лицо ее было пепельно серым. Микеланджело вскочил со стула. – Контессина, ты больна? Садись же, пожалуйста. – Я должна тебе сказать… – Она опустилась на стул и протянула руки к холодному камину, будто стараясь согреться. – Контракт уже подписан. – Контракт? – Контракт о моем браке… с Пьеро Ридольфи. Я не хотела, чтобы ты узнал это, слушая дворцовые сплетни. Помолчав мгновение, он жестоко сказал: – Ты думаешь, это может меня поразить? Ведь всем известно, что Медичи выдают своих дочерей замуж лишь по политическому расчету: Маддалену за папского сына Франческето Чибо, Лукрецию за Якопо Сальвиати… – Я и не думала, что это поразит тебя, Микеланджело, в большей мере, чем поразило меня. Он твердо и прямо взглянул ей в глаза, впервые за весь разговор. – А тебя поразило? – Нет, почему же? Ведь всем известно, что Медичи выдают своих дочерей замуж лишь по политическому расчету. – Извини меня, Контессина. Мне было очень больно. – Не беспокойся, Микеланджело, теперь все хорошо. – Она задумчиво улыбнулась. – Теперь я знаю тебя. – Ну, а когда… свадьба? – Не скоро. Я еще слишком молода. Я попросила год отсрочки. – И все таки теперь все меняется. – Не для нас. |
