|
– Гнев божий испытает на себе вся Италия. Ее города станут добычей неприятеля. Кровь рекой разольется по улицам. Убийство будет обычным делом. Заклинаю вас: раскайтесь, раскайтесь, раскайтесь! Этот яростный возглас летел и эхом отдавался по всей церкви, а Савонарола тем временем вновь опустил капюшон, закрывая лицо, и несколько минут молча молился; потом он сошел с кафедры и покинул церковь. Микеланджело сидел глубоко потрясенный: он чувствовал одновременно восторг и болезненную усталость. Выбравшись на жаркое, сияющее солнце площади, он едено моргал глазами. Идти домой или во дворец ему не хотелось: какими словами рассказать там обо всем происшедшем сегодня? В конце концов он попросил кого то из знакомых передать отцу, что увидеться с Лионардо ему не удалось. Микеланджело уже почти успокоился после проповеди, как вдруг ему принесли письмо от Лионардо: брат просил его прийти в Сан Марко к вечерне. Монастырь был прекрасен и в сумерки: всюду заново подстриженная зеленая трава, изгороди из цветущих кустов, жасмин и крупные подсолнухи в тени арок, тишина и полная отрешенность от всего мира. Лионардо показался брату таким же изнуренным и ужасающе бледным, как и Савонарола. – Семейство беспокоится за твое здоровье. Лионардо еще глубже втянул голову в капюшон. – Мое семейство – это семейство господа бога. – Не будь ханжой, Лионардо. Когда брат заговорил снова, Микеланджело почувствовал в его тоне какую то теплоту. – Я позвал тебя потому, что ты не заражен злом. Дворец не развратил тебя. Даже находясь среди Содома и Гоморры, ты не пустился в распутство, а жил как отшельник. – Откуда ты это знаешь? – удивился Микеланджело. – Мы знаем все, что происходит во Флоренции. – Лионардо сделал шаг вперед и поднял свои костлявые руки. – Фра Савонароле было видение. Все Медичи, весь их дворец, все бесстыдные, безбожные произведения искусства, какие только есть в этом дворце, – все должно быть уничтожено. Никому из семейства Медичи не избегнуть смерти, но ты можешь спастись, ибо душа твоя еще не погибла. Раскайся и покинь их, пока не поздно. – Я слушал проповедь Савонаролы – он нападал на духовенство, но Лоренцо он не трогал. – Будет прочитано еще девятнадцать проповедей, начиная с праздника Всех Святых и кончая днем Епифания. И тогда Флоренция и дворец Медичи запылают в пламени. Они стояли рядом друг с другом в душном проходе бокового придела. Микеланджело был так поражен словами брата, что не мог ничего ответить. – Так ты хочешь спастись? – допрашивал его Лионардо. – У нас с тобой совсем разные взгляды. Люди не могут быть одинаковы. – Могут. Мир должен быть, как этот монастырь: здесь спасутся все души. – Если моя душа спасется, то только благодаря скульптуре. Это моя вера, мое призвание. Ты говоришь, что я живу отшельником. А знаешь ли ты, что я живу отшельником из за моей работы? Так разве может моя работа быть каким то злом или грехом? И разве не сам господь бог определил мою участь, с тем чтобы мы оба – и ты и я – служили ему с равным рвением? Лионардо впился своими горящими глазами в глаза Микеланджело. Затем он шагнул в сторону, отворил боковую дверь и стал подниматься вверх но лестнице. «Пошел, наверное, в келью, расписанную кистью фра Анжелико», – с горечью сказал себе Микеланджело. Он считал, что долг перед Лоренцо обязывает его пойти на проповедь в день Всех Святых. Церковь на этот раз была переполнена. Савонарола начал свою речь опять в спокойном, поучающем тоне, объясняя верующим таинства мессы и непреложность господнего слова. |
