|
Мне предлагали ее пожертвовать. Брат Лионардо передал мне, что Савонарола хочет, чтобы я подарил этот мрамор господу, кинув его в их костер. Наступила короткая, почти неуловимая пауза, после которой Лоренцо сказал: – И что ты ответил? – Я ответил, что распоряжаться этим мрамором я не вправе. Он принадлежит Лоренцо де Медичи. – Но мрамор твой. – Мой? И я могу даже отдать его Савонароле на костер? – Если ты пожелаешь. – Но предположим, ваша светлость, что я уже посвятил этот мрамор господу богу? Тому богу, который создал человека по своему образу и подобию, наделив его своей добротой, и силой, и величием? Савонарола твердит, что человек подл и низок. Но разве бог сотворил нас в гневе и ненависти? Лоренцо вдруг поднялся с места и начал ходить по комнате, на этот раз почти не прихрамывая. Вошедший слуга накрыл маленький столик на две персоны. – Садись и ешь и послушай, что я тебе скажу. Пожалуй, мне надо тоже закусить, хотя до сих пор у меня не было никакого аппетита. – Лоренцо потянулся к слегка поджаренной, хрустящей корочке хлеба. – Знай же, Микеланджело, что разрушительные силы всегда идут по пятам созидания. Каждая эпоха дает свой чудеснейший цветок – искусство, но наступает новое время, и, глядишь, этот цветок уже вырван из почвы, сломан, сожжен. Порой, как ты можешь убедиться на примере нашей Флоренции, его ломают и жгут твои былые друзья, соседи, которые еще вчера делили с тобой все заботы. Савонарола выступает не только против светского искусства и не только против «непристойности», он хочет уничтожить всякую живопись и скульптуру, если она чужда его воззрениям: он уничтожит фрески Мазаччо, Филиппе Липпи и Беноццо Гоццоли, которые находятся в нашей дворцовой часовне, уничтожит произведения Гирландайо, все греческие и римские статуи, большую часть флорентийских мраморов. Уцелеет очень немного – может быть, одни лишь ангелы фра Анжелико, украшающие кельи в Сан Марко. Если Савонарола возьмет власть в свои руки и укрепится, Флоренция будет обесчещена и опустошена, как были обесчещены и опустошены Афины, когда их захватила Спарта. Флорентинцы – народ, легко поддающийся настроению; если они пойдут за Савонаролой до конца, то все, что накопила Флоренция с тех пор, как мой дед объявил конкурс на двери Баптистерия, – все это будет превращено в пепел. Флоренцию снова окутает глубокий мрак. Потрясенный словами Лоренцо, Микеланджело воскликнул: – Как я ошибался, когда думал, что Савонарола хочет изгнать из жизни Флоренции одно лишь злое. Нет, он уничтожит и все доброе. Я как скульптор буду превращен в раба, мне отрубят обе руки. – Когда кто то теряет свободу, других это не беспокоит, – печально сказал в ответ Лоренцо. Он отодвинул от себя тарелку. – Я хочу пригласить тебя пройтись со мной. Надо тебе кое что показать. С тыльной стороны дворца, миновав небольшую, замкнутую с четырех сторон площадь, они подошли к родовой церкви Медичи – Сан Лоренцо. Здесь подле бронзовой кафедры, отлитой Бертольдо по проекту Донателло, был погребен Козимо, дед Лоренцо; в Старой сакристии, построенной Брунеллески, стоял саркофаг с останками родителей Козимо, Джованни ди Биччи и его жены; тут же помещался порфировый саркофаг Пьеро Подагрика, отца Лоренцо, – саркофаг был работы Верроккио. Но главный фасад церкви оставался пустым и неотделанным, – неровный, землистого цвета кирпич стены будто ждал руки мастера. – Микеланджело, это последний труд, который я намерен предпринять ради моего семейства, – покрыть фасад мрамором и поставить в нишах двадцать скульптурных фигур. |
