|
Микеланджело пришла в голову мысль рассмотреть получше, как рисует учитель. Под столом у Гирландайо он разыскал связку рисунков – эскизы к фреске «Избиение младенцев», перенес их на ученический стол и разложил по порядку, составив целую фреску. Микеланджело показалось, что Гирландайо плохо передает движение, – воины с поднятыми мечами, женщины и дети, бегущие в страхе, оставляли в его душе смутное ощущение беспорядка. По в этих эскизах, однако, была и простота, и большая твердость. Мальчик принялся перерисовывать их и быстро, один за другим, сделал пять шесть рисунков, как вдруг почувствовал, что кто то стоит у него за спиной. Микеланджело повернулся и увидел нахмуренное лицо Гирландайо. – Зачем ты роешься в этой связке? Кто тебе разрешил? Микеланджело робко положил карандаш на стол. – Я не думал, что тут какие то секреты. Я хотел поучиться. – Он собрался с духом. – Чем раньше я научусь, тем скорее буду помогать вам. Я получаю у вас золотые флорины, мне их надо отработать. Горячий, умоляющий взгляд мальчика действовал на Гирландайо сильнее его доводов: он подавил свои гнев. – Очень хорошо, – сказал Гирландайо уже спокойным тоном. – Сейчас я немного займусь с тобою. – Научите меня, как рисовать пером. Гирландайо провел новичка к своему столу, расчистил там место и положил перед собой два одинаковых листа бумаги. Затем он подал Микеланджело перо с затупленным копчиком, сам взял другое и нанес на бумагу несколько четких перекрестных линий. – Вот моя каллиграфия, – пояснил он. – Кружочками я рисую глаза, вот такой уголок – это нос, маленькая поперечная черта – рот, это отметина – подбородок, а вот, зарубкой, и нижняя губа. Микеланджело смотрел, как учитель быстрыми движениями набрасывал фигуру, не заботясь о том, чтобы закончить ее, дорисовать ноги – суживаясь книзу, их контур вдруг обрывался. Двумя тремя штрихами Гирландайо мог прекрасно показать, как облегают тело складки одежды, как, с отменной грацией, придерживает женщина подол своего платья; все линии, обрисовывающие тело, были у Гирландайо полны лиризма и в то же время придавали фигурам индивидуальность и характер. На лице Микеланджело светился восторг. Никогда он не был так счастлив, как теперь. С пером в руках он чувствовал себя художником и жаждал что то высказать, напрягал ум и все свои чувства, чутко прислушиваясь, что же они подскажут руке, готовой воплотить увиденное. Ему хотелось рисовать и рисовать, не отрываясь от этого стола часами, воспроизводя взятый предмет или фигуру в сотне новых поворотов. От Гирландайо не укрылось, как горит лицо мальчика и как трепещут его руки. – Микеланджело, ты не должен рисовать ради самого рисования. Вот эту твою фигуру – разве мыслимо перенести ее на фреску? Видя интерес ученика к делу, Гирландайо вынул из стола еще два своих рисунка: на одном из них с грубоватой силон была вылеплена почти в натуральную величину голова мужчины лет тридцати, с гладкими полными щеками, с задумчивым взглядом широко открытых глаз и эффектно разметавшимися волосами; второй рисунок изображал обряд крещения в римской базилике и был превосходно выполнен но композиции. – Великолепно! – проговорил Микеланджело, потянувшись к листу. – Вы овладели буквально всем, чему только мог научить Мазаччо. Смуглое лицо Гирландайо побледнело – должен ли он обидеться на то, что его расценивают как некоего подражателя и копииста? Но в голосе мальчика звучала такая гордость! И при мысли, что желторотый ученик отваживается на похвалы учителю, Гирландайо стало смешно. |
