|
А она напугалась: такое свирепое исступление было написано на лице Микеланджело, когда он водил карандашом по бумаге. На ее щеках цвета слоновой кости пятнами вспыхнул румянец. Микеланджело почувствовал, с каким острым любопытством она посмотрела на него, дышать ему стало трудно. На секунду он подумал, что она хочет заговорить с ним. Но она лишь облизала свои бледные губы, затем с трепетной дрожью ресниц отвела от него взгляд и шагнула, догоняя отца. Лоренцо обнял девушку за талию. Они медленно двинулись к фонтану, обогнули его и потом исчезли в воротах. – Кто это был? – спросил Микеланджело у Торриджани. – Ты что, болван, не знаешь? Лоренцо Великолепный! – Да нет же, я говорю – кто эта девушка? – Девушка? О, Контессина. Его дочь. Единственная дочь, которая у него осталась. – Контессина? «Маленькая графиня»? – Да, именно. Всех своих других дочерей Лоренцо называл «контессиной» в шутку. А когда родилась эта худышка, он ее и в самом деле окрестил Контессиной. Что тебя, собственно, интересует? – Ничего, ровным счетом ничего. 3 Разрешения на то, чтобы Микеланджело поступил в Сады Медичи, Лодовико так никогда и не дал. Хотя все слышали, что Микеланджело оставил Гирландайо и начал заниматься скульптурой, дома открыто признать этот факт не желали и делали вид, будто ничего не случилось. К тому же мальчика в семье видели редко – он уходил из дому на рассвете, пока все еще спали, а мачеха была на рынке, и возвращался ровно в двенадцать, когда Лукреция ставила на стол жареную говядину или утку. После обеда он работал в Садах дотемна и брел домой, стараясь задержаться где только можно, чтобы дома к его приходу все уже легли спать: обычно лишь брат Буонаррото, лежа в кровати, дожидался его и расспрашивал о всяких новостях да в кухне сидела бабушка – она кормила его скудным ужином. – Ты совсем вырос из своих рубашек, Микеланджело, – говорила монна Алессандра. – И чулки у тебя изорвались. Твои отец говорит, что, раз ты не зарабатываешь… ну да бог с ним. Вот я отложила немного денег. Купи, что тебе надо. Он шутливо целовал ее в морщинистую щеку; они любили друг друга, по оба не очень то умели выразить эту любовь. Нетребовательный по натуре, Микеланджело был совершенно равнодушен к одежде. – Скоро я начну рубить камень и буду весь в пыли, с головы до ног. Никто и не разглядит, что на мне надето. Бабушка оценила гордость внука и вновь упрятала монеты в кошелек. – Ну, как хочешь. Эти деньги всегда будут твои. Граначчи не считал нужным вставать рано утром и возвращаться с работы поздно вечером; получалось так, что он теперь гулял по улицам с Микеланджело только в полдень. Настроение у Граначчи было самое скверное; он шагал, сильно сутулясь, и казался выше своего младшего друга всего на дюйм или на два. – Ох, какая холодная и липкая эта глина! – жаловался он. – Я ненавижу ее. Я стараюсь лепить как можно хуже; надеюсь, Бертольдо не допустит меня до работы по камню. Десять раз приступал я к граниту, и всегда молоток словно бил прямо по мне, а не по камню. – Граначчи, милый, а ты берись за мрамор, мрамор прекрасно поддается удару, – утешал его Микеланджело. – Мрамор очень чуток. А гранит – это вроде черствого хлеба. Подожди, придет время, и ты будешь работать по мрамору: пальцы в него погружаются, словно в тесто. Граначчи с удивлением посмотрел на приятеля: – Ты всегда тверд и сух, как кремень, но стоит тебе заговорить о мраморе – и ты поэт! Теперь Микеланджело с головой ушел в рисование, Одно из первых поучений, с которым обратился к нему Бертольдо, звучало так: – Если ты у нас не будешь работать над рисунком – знай, ты погибнешь. |
