|
– Такое рисование годится лишь для тренировки руки и глаза. Бертольдо упорно вдалбливал Микеланджело, в чем разница между рисунком художника и скульптора. Скульптор должен показать трехмерность фигуры, ему нужна не только высота и ширина, но и глубина. Художник рисует, чтобы заполнить пространство, а скульптор – чтобы его воспроизвести. Художник заключает в раму нечто остановившееся, скульптор же, рисуя, схватывает движение, вскрывает каждое усилие, каждый изгиб напрягшегося человеческого тела. – Художник рисует, чтобы показать особенное, а скульптор ищет всеобщее, универсальное. Понятно? – спрашивал учитель. Микеланджело отмалчивался. – А самое важное то, что художник рисует, как видит, фиксирует на бумаге внешнее впечатление. Скульптор же подходит к форме изнутри и, взяв ее, как она есть, пропускает всю ее плоть и материальность через свое существо. Кое что из этих наставлений Микеланджело постигал разумом, но гораздо больше заставлял его оценить советы учителя тяжкий рабочий опыт. – У меня теперь в голове какое то месиво, – извинялся Бертольдо. – Там застряла тьма разных мыслей, до каких додумались тосканские скульпторы за двести лет. Ты прости меня, если я вспоминаю всякую всячину. Задавшись целью воспитать новое поколение скульпторов, Бертольдо в отличие от Гирландайо, у которого на учеников попросту не хватало времени, стал самоотверженным учителем. Переговариваясь между собой, скульпторы ограничиваются в лучшем случае односложной фразой; стук молотка и удар резца – их истинная речь, заменяющая всякие объяснения; лишним словам тут не било места. Однако на Бертольдо это правило не распространялось. – Микеланджело, рисуешь ты хорошо. Но важно также знать, зачем надо хорошо рисовать. Рисунок – это свеча, которую зажигают для того, чтобы скульптор не спотыкался в темноте; это схема, с помощью которой легче разобраться в видимом. Попытка понять другое человеческое существо, постигнуть его сокровенные глубины – это одно из самых опаснейших человеческих дерзаний. У художника, который отваживается на это, есть одно единственное оружие – перо или карандаш. Этот фантазер Торриджани рассуждает о военных походах. – Бертольдо пожал плечами. – Детская забава! Трепет перед лицом смертельной опасности, – разве он может сравниться с трепетом одинокого человека, который дерзает создать нечто такое, чего еще не было на земле! Микеланджело держал в руках сделанные за день наброски и разглядывал их, словно это помогало ему лучше понять, что говорил Бертольдо, или отыскать в своей работе хоть часть тех достоинств, каких Бертольдо требовал. – Рисование – это превосходный путь к тому, чтобы познать предмет и рассеять мрак невежества, утвердить на своем законном месте мудрость, как утверждал ее Данте, когда он писал терцины «Чистилища». Да, да, – продолжал старик, – рисовать – это все равно что читать Гомера и таким образом увидеть Приама и Елену, читать Светоння и по его книгам понять цезарей. Микеланджело опустил голову. – А вот я невежда. Не читаю ни по гречески, ни по латыни. Урбино три года мучился со мной, но я был упрям и не хотел учиться. Я хотел только рисовать. – Глупая голова! Ты не понимаешь, что я тебе говорю. Не удивительно, что Урбино мучился с тобой. Рисование есть познание. Это искус и дисциплина, это точная мера, которой ты будешь измерен, чтобы сказать, насколько ты честен. Рисование словно исповедь: оно разоблачит тебя до конца, хотя тебе будет казаться, будто разоблачаешь кого то ты. |
