|
Пьеро де Медичи, старший сын Лоренцо, и его элегантно одетая жена Альфонсина Орсини немного запоздали, и им пришлось сесть на последние места за одним из длинных столов. Микеланджело заметил, что они были обижены. – Пьеро и Альфонсина не одобряют эти республиканские нравы, – сказала Контессина шепотом. – Они считают, что у нас должен быть такой порядок, при котором на главных местах сидят только Медичи, а уж ниже их пусть рассаживаются плебеи. В столовую вошел второй сын Лоренцо Великолепного, Джованни, со своим двоюродным братом Джулио. На макушке Джованни поблескивала свежевыбритая тонзура, один глаз у него постоянно дергался и мигал. Он был высок ростом, дороден, с тяжелыми чертами лица и пухлым подбородком; от матери он унаследовал светло каштановые волосы и приятный цвет лица. В Джулио, побочном сыне погибшего брата Лоренцо, было что то зловещее. Красивый, черноволосый, он зорко оглядывал собравшуюся компанию, не пропуская никого и стараясь понять, в каких отношениях между собой находятся гости. Он примечал всякое обстоятельство, которым мог бы воспользоваться для себя. Последней явилась Наннина де Медичи; ее вел под руку изящный, изысканно одетый мужчина. – Моя тетка Наннина, – шепнула Контессина. – А это ее муж Бернардо Ручеллаи. По словам отца, он хороший поэт, пишет пьесы. Иногда в его саду устраивает свои собрания Платоновская академия. Микеланджело во все глаза разглядывал двоюродного брата своей матери. О том, что Ручеллаи приходятся ему родственниками, Контессине он не сказал. Музыканты заиграли «Коринто» – эта музыка была написана по одной из идиллий Лоренцо. Два лакея, стоявшие у подъемников, стали принимать блюда с угощением. Слуги разносили на тяжелых серебряных подносах речную рыбу. Микеланджело был потрясен, увидев, как один из гостей, моложавый мужчина в многоцветной яркой рубашке, схватил с подноса маленькую рыбку, поднес ее к уху, потом ко рту, сделал вид, что разговаривает с нею, а затем вдруг разрыдался. Все, кто сидел за столом, не спускали с него глаз. Микеланджело обратил недоумевающий взгляд к Контессине. – Это Жако, дворцовый шут. Он здесь напоминает: «Смейся. Будь флорентинцем!» – О чем это ты плачешь, Жако? – спросил Лоренцо шута. – Несколько лет назад мой папаша утонул в Арно. Я и спрашиваю у этой маленькой рыбки, не видала ли она его где нибудь. А рыбка говорит, что она слишком молода и не встречала моего папашу; советует мне спросить об этом рыбу постарше, может быть, она что нибудь скажет. Лоренцо, казалось, был доволен. Он сказал: – Дайте Жако большую рыбину, пусть он ее спросит. Все рассмеялись, испытывая некое облегчение; иностранцы, сидевшие за одним столом с Лоренцо, – а эти люди впервые встречались друг с другом и, вероятно, привыкли к совсем иным правилам, – начали беседовать с теми из гостей, кто находился ближе. Микеланджело, не понимавший такого рода веселья и весьма удивленный присутствием шута за столом Лоренцо, тоже почувствовал, что его хмурая недоброжелательность утихает. – Ты что, не любишь посмеяться? – спросила не спускавшая с него глаз Контессина. – Я не привык. Дома у нас никогда не смеются. – Таких людей, как ты, мой учитель француз называет un homme serieux. Но мой папа тоже серьезный человек; он только считает, что посмеяться очень полезно. Ты сам увидишь, когда поживешь с нами побольше. Речная рыба сменилась жарким. Микеланджело даже не ощущал вкуса пищи, взгляд его был теперь прикован к Лоренцо, который разговаривал то с одним из своих гостей, то с другим. |
