– Я просто стараюсь смотреть на известные тебе факты под разными углами.

Это «тебе» неприятно резануло мой слух.

– А – тебе? Что известно тебе, Томми?

– Что маму страшно волновал МЕМО. Она ничего не говорила про Кетеван. Если бы ее заботила Кетеван, я бы это знал. Но маму заботил МЕМО.

– Эта выдра Белла из радикальной партии, – размышляла я вслух, – тоже упоминала МЕМО, когда назвала Грету истеричкой. Приводила МЕМО как пример ее паранойи.

– Почему?

– Вот и я спрашиваю: почему? Что параноидального в идее создать цифровой мемориал?

– Но мемориал никак не связан с Кетеван. Или с какими-то другими отдельными людьми. В МЕМО есть что-то еще… Что-то более важное…

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Это может быть связано с «Фармакопеей» (опять не понимаю: что такое «это», которое может быть связано с «Фармакопеей»? Смерть Греты? Смерть Кетеван? Пропажа кролика?? Как только речь заходит об усилиях героини мыслить как следователь, текст становится абсолютно невнятным и, соответственно, не поддается редактуре), – уточнила я. – С вакцинацией, например.

И почувствовала, как у меня защекотало под языком. Я сглотнула горечь во рту. Перед глазами роились черные мушки. Кровь прилила к лицу. Тепло, теплее, еще теплее…

– Томми. Нам нужен телефон или компьютер. У меня есть идея. Но ее надо проверить.

– Что? Что тебе пришло в голову?

– Это очень срочно!

– Даже если я включу телефон, здесь он работать не будет. Нам нужно выйти наружу. Но пользоваться телефоном нельзя, нас сразу же засекут. Скажи, что ты придумала?

Я покачала головой, потерла виски, задумалась. Меня тошнило – от голода, от запаха сырости, от сосущей боли в желудке. Мотнув головой, я отбросила все это в сторону. Не до того. Девочки не плачут.

– Давай я схожу и проверю, на месте ли телефон Паука, – предложил Томми. – Если он все еще там, в ячейке, мы сможем войти в сеть через него.

«Если зарядка еще жива», – подумала я, но вслух не сказала, просто кивнула.

Я сидела и смотрела на Томми. На его лицо. На крапинки, темнеющие на радужке глаз.

Какое у него красивое ухо! Прямо произведение искусства, как будто великий скульптор его вырезал. И как изящно и небрежно Томми заправляет за ухо черную прядь. И этот высокий мраморный лоб, и треугольные скулы, и крохотный перламутровый шрам, и зеленый взгляд – такой надменный иногда, что даже страшно. Мне надо запомнить Томми таким, как сейчас, запомнить навсегда. Отчего мне кажется, что я никогда больше не смогу его вот так подробно разглядывать, так им любоваться? Никогда прежде не задумывалась, что любоваться – от слова любить…

– Ада.

– Что?

– О чем ты думаешь?

– Думаю, что мы сейчас перейдем какую-то границу. И что там, в мире, за этой границей, нам может совсем не понравиться. Может, и нас – вместе – там уже не будет.

Мне хотелось подольше побыть здесь, сейчас. В мгновении. Которое, как известно, не остановить. Но какая-то сила волокла меня дальше, независимо от моего желания.

Томми взял меня за руку:

– Ада.

Я надеялась, что сейчас он скажет: «Я люблю тебя. Не волнуйся. Мы – будем. Вместе. Всегда».

Но он сказал:

– Жди меня тут.

Я кивнула.

Томми взял со стола ключ, у двери обернулся, как-то странно на меня взглянул (почему мне все время кажется, что его глаза стали чужими?), вышел.

Прошло несколько минут.