Остается добавить несколько слов о старом Сильморе. Бывшая фрейлина, ставшая королевой, Эвелина, получив свободу и власть, предложила ему разделить с ней трон, но он отказался от него ради вечной дороги и свободы.

— Я буду приходить любоваться и дарить вам новые произведения. Моя страна — это музыка. В ней заключено все волшебство мира и любви.

Амазонка

Земли — как полотно художника, и каждая эпоха наносит на него свои краски. Но есть уголки, настолько соразмерные по своим внутренним пропорциям, что нарушить или изменить их возможно, лишь уничтожив полностью все составляющие их элементы.

Время скользит над нами, забывая клочки своей подчас роскошной одежды, но суровый и мощный дух природы зеленой волной растений смывает любую морщинку с гордого чела своего, и люди называют красоту этих мест первозданной.

Высокая гора, густо поросшая лесом, спускалась к морю двумя отрогами, образующими полукруглую бухту. На одном из мысов на узкой полосе земли, выстроившись в ряд, стояли высокие кипарисы. В бурю, когда волна за волной спешила к берегу, перекатываясь через мол, деревья казались зубцами гигантского гребня, расчесывающего волосы моря.

Бухта за мысом не пользовалась доброй славой. Гора, словно собиралась зачерпнуть пригоршню воды, соединяла в море свои шершавые пальцы, и, чтобы пробраться в уютную заводь, надлежало миновать острые камни, расположенные так тесно, что не всякая рыба могла пройти сквозь них. Грязнозеленая мугь, окрашивающая полосу прибоя, не достигала бухты и вода в ней всегда оставалась изумрудно-прозрачной. В ясную погоду гора, увенчанная голыми утесами, подобными органным трубам, целиком отражалась в ее поверхности, и тогда чудилось, что здесь находится сердце всего массива.

И впрямь, малейший звук, возникавший в бухте, подхватывался чутким эхом и летел по ущельям к самой вершине. То легкий плеск, то трель сверчка, то хриплый крик чаек, — всегда что-то происходило, и гора откликалась глухим гуденьем иногда сливавшихся в хоры невнятных, тихих голосов.

Единой жизнью был проникнут этот берег, но рождал в душе привкус какой-то величавой и сосредоточенной грусти.

Когда-то греки, приплывшие сюда из-за моря, воздвигли в окрестностях храм, но своды его давно рухнули, а белизна мраморных колонн почти совсем затерялась среди базальтовых скал и буйной зелени.

Вершина горы сохраняла останки древней башни. Служила ли она маяком или военным целям — трудно сказать. Большое причудливо изогнутое дерево росло рядом. Гладкий ствол его, почти бордовый, казался лишенным коры и напоминал обнаженное человеческое тело. Страстный порыв, обездвиживший его лишь на мгновенье, готов был швырнуть дерево в бездну, но ураганные ветры не могли обломать даже ветвей его. Местные жители называли его «горящим деревом», и действительно, лишь только солнечные лучи прикасались к нему, создавалось впечатление, что оно пылает. Верно, поэтому и птицы не решались даже садиться на него.

И однажды час его пробил.

Отчаянный детский голосок, смешанный с рыданиями, пронесся по встревоженному ущелью:

— Не убивай дерево, не убивай, не убивай дерево!

Здоровый, смуглый парень оттолкнул черноглазого мальчика и взмахнул топором.

— Ты глупец, Актеон! Деревья рубят, а не убивают. Это же «горящее» давно всем мозолит глаза. И не затем я вскарабкался, чтобы уйти просто так обратно. Я решил украсить им свою лодку.

Мальчик продолжал цепляться, плакать, а надрывавшееся от слез сердце не находило слова, чтобы удержать руку взрослого.

И дерево было срублено.

Красные ветви мелькнули над обрывом, но напрасно люди ждали треска падения, и напрасно глаза их искали красный ствол внизу среди камней и кустарника.