Изменить размер шрифта - +
И весь этот разговор в сознании Сони теперь тесно связался с необычайно воздушными сырными шариками — самыми ароматными, которые она когда-либо пробовала в своей жизни.

— Серена — я чувствую себя ужасно неудобно, когда так фамильярно обращаюсь к ней, но она не разрешает называть себя тетей — сказала, что вы выставили свою кандидатуру на выборах в Конгресс. Она…

Майкл Фарр улыбнулся, видя, как она колеблется, подбирая следующие слова.

— Вы, должно быть, хотите сказать, что она сказала вам также, что у меня нет никаких шансов. Время и избиратели покажут, кто прав. Я вовсе не собираюсь потом творить чудеса или переделывать весь мир, я хочу всего лишь сократить преступность, хотя бы немного. Однако борьба есть борьба — старательность некоторых политиков или инертность людей, или что-то еще — и я проиграю.

В противоположность сомнению, которое звучало в его словах, его голос выдавал в нем человека, которого ничто не остановит.

— Вы что, специально выбрали самую опасную и непопулярную линию, которую только можно найти для предвыборной кампании?

— Я надеюсь, что она станет действительно опасной для бесчестных людей. Что, эти свежие фрукты — последнее блюдо, Элкинс? — спросил он дворецкого, когда тот поставил перед ним блюдце с чахоточным персиком.

— Да, мистер Майкл. Их привезли только сегодня.

— Он подозрительно розовый. Принесите лучше кофе на террасу.

Собирается ли Майкл Фарр провести весь этот вечер с ней, гадала Соня. Минутой позже она уже сидела в низком удобном кресле, и горячий черный кофе дымился в фарфоровой чашке рядом с ней.

Прозрачные фиолетовые сумерки сгущались за багровыми холмами. Заходящее солнце окрасило горизонт на востоке в розовый и лимонно-желтый цвета. В темнеющем небе серебрился молодой месяц, и ярко сияла одинокая звезда. За кружевом железных ворот, ведущих к спортивному залу, темная гладь бассейна постепенно наполнялась отражениями медленно расцветающих в темно-синем небе звезд. В дали за озером зажглись огоньки света в домах.

В тишине слышался лишь отдаленный ритмичный плеск весел. Потом этот звук смолк, и зазвучали струны гавайской гитары.

Майкл Фарр наклонился вперед:

— Послушайте! Наверняка это Джонни, мой филлипинский слуга, катает на лодке дочь садовника. Он неплохо поет.

Мужской голос поплыл над водой: «Милой, любимой тебя называл, Звездочке каждой про то рассказал. А при тебе лишь молчал…»

Песня смолкла, и снова послышались мерные шлепки весел о воду. Соня, как бы очнувшись, легко сказала:

— Старая песня, которую сейчас все забыли. Когда ее слушаешь, кажется, что все болезни, долги, неуверенность и разочарование становятся зыбкими и исчезают, чтобы не появиться больше никогда. Она мне нравится.

— Вы уверены, что разочарование никогда не вернется? Однажды я тоже так считал, но сейчас начал сомневаться, — Майкл Фарр кашлянул. — Во всяком случае, Джонни не позволяет этому дьявольскому разочарованию действовать на себя. Он бросает девушку и находит новую прежде, чем они успеют ранить его сердце. Но я не об этом хотел поговорить с вами, пригласив сюда.

Сгустившиеся сумерки достигли террасы, но Соня могла заметить по ставшим серьезными глазам Майкла, что он колеблется. По ее спине пробежал холодок страха. Почему? Ей нечего бояться. На мгновение сжав непослушные губы, она отважилась:

— Значит, у вас была какая-то причина. Я готова слушать. Если я вижу, что линия огня впереди, я иду прямо туда, без околичностей. Рассказывайте, наконец. Пожалуйста, говорите.

— Никакой линии огня не будет. Я был в городе, где родился Ричард. Я нашел запись о его рождении.

— И что?

— Там записано, что его мать — Руби Карсон.

Быстрый переход