ЧЕРТ (высовывается из левой кулисы): Валят, как на мертвого. (Прячет рога и копыта в кулису.)

ОЛЬГИНА МАТЬ: Лучше я буду камень на горе бить, чем краденое возьму.

ЧЕРТ (снова кажет рыло): А денежки-то тут не все.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ (черту): Исчезни. (Тот исчезает.)

ОЛЬГИНА МАТЬ: С детьми Анька осталась… из Черустей примчалась – тоже по телевизеру видела. Так, говорит, ей и надо. Сколько веревочке ни виться, а конец бывает. Черт-то он рядом ходит. Чего она не додумала – он додумает. Чего она не доделала – он доделает.

Черт удовлетворенно кивает из кулисы.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ (собирает деньги, подает ей): Я вас не вызывал. Во сколько она приехала – и без Вас знаю. Две электрички были отменены. Берите деньги, езжайте к детям. Отпустите Аньку, пока она детей не прибила. Я уже слыхал – про Аньку, про Женьку. Что Ольга Вам привезла – это в Москве гроши… ее заработок за три месяца. Что Вы мне совали - это за месяц. Езжайте, не тратьте. Впереди черт те что.

Черт вылазит, скорбно помавает головой.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Обнаглел… ступай с глаз долой. (Черт тащится с глаз долой.) Ну, чего Вы расселись? чего тут забыли? я денег не прикарманил. Кру-угом шагом марш!

Ольгина мать встает. Поворачивается на сто восемьдесят градусов, прячет деньги в клеенчатую сумку и шустро убегает в правую кулису.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ (один): Ну, Зайцева, и валят тебя. Тебя вытаскивать как из болота бегемота. Я им скажу – электричек не было. Они мне – на автобусе приехала. Автобусы, правда, были. А показания матери не в счет. Особенно если они в пользу этой юродивой Ольги. И мать тоже дура. Хоть не заикайся. Неужто я про билет не спрашивал. Небось не маленький. Билета нету – гони монету, монеты нет – садись в тюрьму.

Константин Иваныч опять звонит, впускают Алену.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Садитесь. Так чего было?

АЛЕНА (садится): Слабенькая она была, Ольга. Ну, и махала нарочно молотком, чтоб мускулы, значит… а то я всю работу делала… я посильней.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ (не слушая дальше, достает молоток): Этим?

АЛЕНА: Не. Другим, новеньким, с красной головкой. Тот полегче, а этот ну прям кувалда.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: А этот чей?

АЛЕНА: А хрен его… то есть я не знаю. А в этом будуаре ее, хозяйкином, места много – ну вот Ольга там и тренировалась. Я ей говорю – поди, дура чокнутая, не мешай пол мыть. Нет… машет, упертая. Должно быть, и в темноте тренировалась. Я-то дома ночую… у меня дети. (Спохватывается.) Да ведь и у ней дети… Вы уж… она небось в сумерках нечаянно по башке.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ (охотно): Ну да… одиннадцать часов было… темнело.

АЛЕНА (подхватывает): Она, покойница, без света лежала – занавески задернет, мечтает. Темно было.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: дело ясное, что дело темное. Можете идти. На поминках вам одной хлопотать, без Ольги.

Алена встает. Уходит, опустивши голову, в ту же правую кулису. Вдруг врывается обратно и выпаливает стоя.

АЛЕНА: Я тот красный молоток давно припрятала – в коробку от шляпы и в шкаф.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Он там еще?

АЛЕНА: Не смотрела… боюсь. Не хочу в руки брать.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Чтоб отпечатков не было? они уже есть. Или стерла? деловая колбаса.

АЛЕНА (жарко): Боюсь – тоже убью.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Ни фига себе! (Поет.) Но и я кого-нибудь зарежу под осенний свист. Кого убьешь-то? Юлиану уже того.

АЛЕНА (столь же жарко): Ну, хозяина! Вадима Петровича.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Тебя сейчас арестовать или дождаться пока убьешь?

АЛЕНА (сошла с катушек): Да хоть сейчас! от вас от всех чего ждать-то? вы и невиновного посадите.

КОНСТАНТИН ИВАНЫЧ: Боюсь, в случае с Ольгой именно так и будет.