|
Но зачем ему топить Ольгу, когда у него была стамеска? Судя по инструментам и доскам на столе, когда нечто из картины ворвалось в Измайлова, он чинил табуретку. А судя по поведению Кости, который собрался отправиться на тот свет немедленно, странно думать, что Григорий вначале пошел в ванную и убил жену, а затем вернулся, сел на стул и уж потом перерезал себе горло. Может, это случилось в ванной? Тоже непонятно, зачем возвращаться в комнату — раз уж такое дело, так ближе кухня, полная ножей и прочих вещей, пригодных для этого.
… что есть под рукой — все подойдет… о чем думаешь… последняя мысль… С другой стороны, у Григория и Кости были разные келет — откуда ей знать, как вел себя Измайлов? Может, совершенно по другому? Нужно было уходить, но мысль о странном, по ее мнению, поведению Григория, не давала ей покоя. В конце концов, ради остальных она обязана это выяснить. Что-то в случившемся было очень неправильно, если только здесь применимо такое понятие. Наташа снова посмотрела на ванну и закусила губу, потом ее взгляд упал на прислоненную к кафельной стене прямоугольную палку, которой Измайлова, вероятно, помешивала вывариваемое белье. Она взяла ее, просунула между плечом Ольги и бортиком ванны и нажала сверху вниз — заставить себя дотронуться до Ольги она не могла. Неподатливое тело чуть колыхнулось, и Наташа, всхлипнув, нажала сильнее. — Прости, Оля, — прошептала она, — прости, прости… Звук собственного голоса, пусть это был и жалкий, дрожащий шепот, неожиданно добавил ей решимости. Наташа надавила на палку изо всех сил, и тело с хлюпаньем неохотно повернулось набок, и на Наташу глянула уже знакомая жуткая улыбка неземного блаженства. …словно я горел заживо, горел и снаружи, и изнутри… Избавиться от боли — разве ж это не блаженство? Наташа отшатнулась, уронив палку, и Ольга с тихим, умиротворенным плеском снова перевернулась лицом вниз. Но это же невозможно! Она не рисовала Ольгу! Она никогда ее не рисовала! Откуда взялась эта страшная улыбка — копия той, что навсегда застыла на губах Измайлова?! И другое — если Ольгу убил ее муж, остались бы следы борьбы — хоть какие-то, но в ванной все аккуратно, хозяйственно, чистенько и вообще… …словно она сама утопилась… Но это невозможно! А как насчет Людмилы Тимофеевны Ковальчук? И это невозможно. …она улыбалась… Замотав головой, Наташа попятилась из ванной. Под ее правым каблуком что-то шелестнуло, и она, опустив глаза, увидела густо исписанный лист бумаги. Рядом валялся надорванный конверт. Машинально Наташа наклонилась и подняла их. Ей бросился в глаза необыкновенный, на редкость красивый крупный почерк на листе, отчего то напомнивший ей об изысканности восемнадцатого-девятнадцатого веков. Почерк же на конверте был другим, корявым и небрежным, в придачу к этому на конверте было большое липкое коричневое пятно, вероятно, от шоколада. К пятну прилип клочок бумаги, словно конверт от чего-то оторвали. Ее взгляд рассеянно скользнул по данным отправителя, опустился к адресату, и пальцы Наташи сжались, комкая конверт. — Что такое? — пробормотала она и снова прочла: Волгоград… ул. Чуйкова… Матейко С. В. Письмо было адресовано Сметанчику и, судя по всему, открыли его не так уж давно. Откуда оно взялось в квартире Измайловых? Может, Света его обронила? Если так, то она была здесь и, возможно, она… Наташа сложила письмо, вернулась в комнату и, стараясь не смотреть на Измайлова, сунула письмо и конверт в пакет, а вместо них достала телефон, но тут же вспомнила, что звонила Сметанчику из «Идальго». Впрочем, это ни о чем не говорило — за два дня Света вполне могла доехать до дома. И что? В смерти Измайловых повинна не Наташина картина, а Светка? Она что ли их убила? Ерунда. |
