— Поглядеть!.. — Сема вскочил, быстро подошел к Наташе и схватил ее за подбородок, вонзив пальцы в щеки, так что ее губы выпятились вперед. — Да, я уж погляжу на эту суку, я так погляжу!..

Сзади него быстро зашелестели колеса, он повернулся, и в его руке с сухим щелчком выросло узкое блестящее лезвие.

— А ну, дуй в свой угол, увечный, пока чего не случилось! — сказал Сема, сощурившись, и Костя, взглянув на него исподлобья, нехотя толкнул колеса в обратную сторону, а Ганс подошел к Семе и потянул его за рукав, потом успокаивающе похлопал по плечу.

— Слышь, ты это… отпусти ее… Схимник сказал, чтоб с девкой ничего не случилось…

— Да пошел он!.. — Сема толкнул Наташину голову, так что она несильно ударилась затылком о стену. — Этот козел мне из-за нее нос сломал! Ты прикинь — из-за какой-то давалки!

— Ты все-таки не очень… — неуверенно пробурчал Ганс, отходя. — Схимник зря не говорит, сам знаешь. Он же без башни — так рядом и положит, как кур. Да забей ты!

— А-а, — Сема нажал ладонью на Наташино плечо и снова припечатал ее к стене, потом прижал нож к ее щеке, посмеиваясь, шмыгнул носом и улыбнулся, показав белые, безукоризненно ровные зубы. — Ну, чо, подруга, прибздела? Не пора штаныто просушить?

Наташа молча смотрела прямо в его бледно-зеленые глаза, возможно, каким-то девушкам казавшиеся красивыми. Лезвие, прижатое к ее щеке, оказалось прохладным, приятно прохладным. Было страшно, но страх был каким-то привычным, само собой разумеющимся, почти незаметным, как давний шум деревьев в темноте за окном или капающая из крана на кухне вода. Она молчала и смотрела — в глаза и дальше, дальше… и чем дольше она смотрела, тем противней ей становилось — изнутри Сема походил на большую, безнадежно сгнившую картошку, с которой чем больше гнили счищаешь, чем больше вырезаешь, тем больше остается… до тех пор, пока не останется вообще ничего.

— Гнилье! — неожиданно вырвалось у Наташи, и она оскалила зубы, и на мгновение Сема увидел в ее лице нечто такое, что заставило его отшатнуться, и прохладное лезвие исчезло с ее щеки. Потом он схватил ее за воротник куртки и встряхнул, стукнув о стену, и «молния» на куртке скрежетнула, расходясь, и на лице Семы появилась довольная, сытая ухмылка.

— О, ты смотри, Ганс, да она в одном лифоне!

— Да? — заинтересованно спросил Ганс и подошел посмотреть. — Ха, ты глянь, в натуре! Слышь, а чем вы тут до нас занимались, а? Ты что, с этим инвалидом кувыркалась, да? И как?

— Вот я бы поглядел! — хохотнул Сема. — Слышь, Ганс, а у тебя была когда-нибудь инвалидка?

Ганс флегматично пожал широкими плечами.

— Ну… была одна баба… без большого пальца на ноге — это считается?

— Не, — Сема выпятил губы и потянул замок «молнии» дальше вниз — до тех пор, пока с легким щелчком куртка не распахнулась.