— Держи ее! — зло крикнул Слава, садясь в «десятку». — В машину, в машину давайте, мать вашу! В лес!

— Слава! — визжала она, яростно сопротивляясь и пытаясь вырваться все время, пока Римаренко заталкивал ее в «ауди». — Славка!!! Не надо!

Громко хлопнула дверца «десятки», и, уже трогая машину с места, Слава хрипло прокричал:

— Я вернусь! Вернусь!

И «десятка» умчалась, почти сразу же скрывшись за поворотом. Наташа обмякла на сиденье, содрогаясь в беззвучных сухих рыданиях, почти не почувствовав, как рядом плюхнулся Римаренко, приглушенно матерясь сквозь зубы, как «ауди» выбралась на шоссе, пересекла его и, подпрыгивая и дребезжа, влетела в проем между соснами, повернула, почти вплотную втерлась в узкое пространство между двумя изогнувшимися, словно от боли, старыми деревьями, фары погасли, и в салон плеснулись темнота и тишина. Секунд десять спустя мимо по шоссе на большой скорости пролетела машина, взвыв, словно жуткий ночной демонубийца.

— Успели, — выдохнул Гена, щелкнул зажигалкой и посмотрел на часы. Наташа вздрогнула, словно проснувшись, и схватила его за руку.

— Поехали! Поехали за ними!

— Сиди! — резко сказал он и вырвал руку. — Не для того он уехал! Это из-за тебя все, да?!

Наташа с глухим стоном отшатнулась, точно он ее ударил, и Римаренко, чертыхнувшись, похлопал ее по плечу и сказал уже мягче.

— Ну, прости, прости, все на нервах. Минуты три выждем и покатим, лады? Вот, скоро уже светать начнет, хоть потеплеет чуток, может… я, пока вас ждал, околел тут.

— Он вернется, — прошептала она, сцепив пальцы в немой молитве неведомому богу. — Он сказал, что вернется. Он должен вернуться.

— Конечно, вернется, — пробурчал Гена, поеживаясь. — Куда денется?! В молодости как-то, в ранней, конечно, помню, и покруче попали — и ничего!

— Вернется, — почти неслышным эхом отозвался сзади Костя.

Все оставшееся время Наташа повторяла это себе, как нехитрое, коротенькое заклинание: вернется, вернется — пока выжидали, пока тряслись по сельским дорогам, пока снова летели по бесконечному шоссе, пока всходило зимнее солнце, зажигая края сонных облаков, пока мелькали мимо поселки и городишки, пока «ауди» мчалась по холодным симферопольским улицам сквозь редкий, почти невидимый снег, пока Римаренко нес Наташу к кровати сквозь испуганные вопросы Екатерины Анатольевны — повторяла все время и во сне, и через череду безмолвных ночей и дней, и чьих-то прикосновений и слов, домашнего тепла, звона посуды на кухне, печально-тревожных взглядов Кости — повторяла: вернется. Слава не мог не вернуться. Он всегда возвращался. И он так сказал, а значит, так и должно быть.

Но он не вернулся.

* * *

Спустя две недели, поздним вечером, когда Наташа сидела на кровати, замотавшись в одеяло, и хмуро бегала глазами по неровным строчкам Надиного дневника — единственного, что у нее осталось от подруги, пронзительно зазвонил один из телефонов, лежавших на тумбочке. Она повернула голову, уже зная, что это звонит телефон Схимника. Он звонил уже не в первый раз, и не в десятый — кто-то там был очень упрям — звонил и днем, и ночью, но она не отключала его, вслушиваясь в звонки, словно в чьи-то злобные крики, хотя и не ответила ни разу — ждала, пока они не замолкали сами. Но сегодня был другой день, и Наташа ждала этого звонка и протянула руку к телефону, слыша, как в другой комнате Костя с лязганьем катается на своем новом кресле, которое помог достать Генка, и вместе с Екатериной Анатольевной собирает вещи. Еще два дня назад Римаренко сообщил Наташе, что нашел для них новую квартиру на втором этаже пятиэтажки в другой части города — хорошую, большую квартиру, которую оставил на его присмотр какой-то неожиданно и надолго уехавший дальний знакомый, так что и платить за квартиру не придется, только за свет и все такое… Дело в том, пояснил Римаренко, пряча глаза, что приезжают некие его родственники с отцовской стороны на несколько месяцев, и ему понадобится дом.