— Вы что делаете?! — хрипло крикнула Наташа и принялась отдирать от своей руки жесткие костлявые пальцы. — Немедленно встаньте!!! Вы что, с ума сошли?!! Встаньте сейчас же!!!

— Мама, встань! — раздался сзади прыгающий голос Лешко-младшего. Наташа услышала скрип колес, и в следующее мгновение подножка коляски больно толкнулась ей в голени. Она резко обернулась, упредив уже протянувшиеся к ней руки Кости.

— Назад! — глухо сказала она и ткнула в его сторону указательным пальцем. — Немедленно!

И очевидно было в ее лице и в ее голосе что-то такое, отчего руки Лешко-младшего опустились, и весь он как-то сник и отвернулся, уже не интересуясь тем, что происходит. А Наташа снова попыталась освободиться от железной хватки Нины Федоровны. Женщина, стоявшая перед ней на коленях, вызывала у нее тошнотворное чувство отвращения и к ней, и к самой себе, ужас, желание заорать во все горло, дать Лешко пощечину… и было что-то еще, что было намного, намного хуже…

Очарование власти

А перед Андреем Неволиным кто-нибудь хоть раз стоял на коленях? Умолял ли так кто-нибудь хоть раз?

— Нина Федоровна, встаньте, — сказала Наташа очень тихо. Лицо врача застыло и, наконец-то отпустив Наташину руку, она очень медленно поднялась с колен, вцепившись в ее лицо полубезумным взглядом. — Умойтесь и идите домой. Костя останется здесь.

Губы Нины Федоровны дернулись и она что-то шепнула, но слово растаяло, не услышанное никем. Наташа выставила перед собой ладонь, словно хотела спрятаться за ней.

— Идите домой и сидите там, пока я не приду. Понятно? Чтобы я вас здесь не видела. Сидите и ждите меня. И помните — в следующий раз все может быть гораздо хуже. Вы даже не представляете себе, что могли натворить! Идите и не говорите ничего.

Она отвернулась и несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя. Сзади послышались тихие удаляющиеся шаркающие шаги, потом в кухне зажурчала вода. Сжав губы, Наташа стояла неподвижно до тех пор, пока не услышала, как открыли и тут же осторожно притворили входную дверь. При этом звуке Костя, до сих пор сидевший неподвижно, дернулся и положил ладони на обвод колес своего кресла, глядя на Наташу с ненавистью.

— Уйди с дороги! — хрипло сказал он, а потом добавил еще несколько слов, четких, звонких и болезненных, как тяжелые пощечины.

— Молчи, — ответила ему Наташа, — и сядь, как сидел раньше. Постарайся оценить то, что тут ради тебя делала твоя мать! Если ты сейчас вернешься домой, то будешь ничуть не лучше меня. Возможно, даже и хуже.

— Никогда не думал, что баба может быть такой тварью!

— Мне твоей любви и не требуется, — устало отозвалась она, протягивая руку к занавеске. — А теперь заткнись и сиди спокойно! Мне нужно работать! И постарайся не заснуть.

На этот раз ей уже никто не помешал, и когда Наташа вновь осознала себя в прежнем мире, на потолке шевелились длинные тени, комнатка была заполнена тускловатой смесью электрического и солнечного света, а на этюднике стояла готовая картина. Наташа устало потянулась, взглянула на свое творение, потом опустилась на рыжий поцарапанный пол рядом с этюдником и беззвучно расплакалась, закрыв лицо ладонями. Картина происшедшего ночью неотрывно стояла у нее перед глазами, объемная, детальная и снаружи и изнутри, и была она намного страшнее и отвратительнее той, которую Наташа только что закончила.