А то, что Степлтон признал во мне друга нашего сыщика, тоже наводит на размышления — значит, ботаник видел нас вместе где-то. Но это было возможно только в Лондоне. И сие все больше укрепляет мою версию о причастности ботаника к делам Мориарти. В завершение «случайной встречи» я оказался приглашенным в Меррипит-хауз, где живет Степлтон с сестрицей. Надо будет сходить, посмотреть, что к чему…»

Очередной раз улыбнувшись хозяину дома, Дукалис собрался было возвращаться в Баскервиль-холл, но в этот момент со стороны болот раздался душераздирающий вой.

— Это — болотный дьявол! — побледнев, прошептал Степлтон. — Люди говорят, что он так очередную жертву зовет.

«Сейчас посмотрим, что это за дьявол». — Оперативник, нащупав под одеждой пистолет, побежал было в сторону, откуда доносились ужасные звуки, но ботаник проворно ухватил его за одежду.

— Умоляю, не ходите туда! Вам ни за что не выбраться из Гримпенской трясины!

Немного поразмыслив, Дукалис пришел к выводу, что в словах Степлтона есть определенный резон: с разбега плюхнуться в болото — перспектива малоприятная. Поэтому он решил, что обязательно наведается на болота позднее, запасшись хотя бы слегой, а еще лучше — более надежным спутником, хотя бы сэром Генри.

— Вы правы, — Анатолий миролюбиво улыбнулся, — мне не следует рисковать. Лучше пойду-ка я к дому. Всего доброго!..

— Мистер Уотсон, — заволновался Степлтон, — если вы не спешите, то, может, согласитесь навестить Меррипит-хауз? Моя сестра будет очень рада вас видеть…

За неимением срочных дел Дукалис-Уотсон с благодарностью принял любезное приглашение.

— Вам кофе сделать? — спросила секретарша у понуро сидящего на диване Мартышкина и добавила, понизив голос: — Нормальный?

— Если можно, — рассеянно ответил стажер, прислушиваясь к доносящимся из кабинета Трубецкого крикам.

Генеральный директор «Фагота» вот уже второй час проводил производственное совещание.

К сожалению, тупые подчиненные Трубецкого не понимали, когда с ними обращались нежно и ласково, все старались манкировать своими обязанностями, поэтому в процессе совещаний интеллигентнейший Василий Акакиевич, безмерно страдая от необходимости произносить вслух разные грубости, был вынужден громко называть собиравшихся в его кабинете сотрудников «безмозглыми дамочками» и «ослами», дабы привлечь к своим словам хоть какое-то внимание.

Генеральный директор, исповедующий принципы Дейла Карнеги и чикагской экономической школы, столь полезные на бесконечных российских просторах, самолично готовил планы продаж, утверждал рекламные плакаты, вносил правку в рукописи, составлял списки необходимых для перевода книг иностранных авторов и кроил издательские планы.

Он твердой рукой вел «Фагот» к сияющим вершинам всеобщего процветания.

Ускорение процесса восхождения к тем самым вершинам началось после того, как генеральный директор решил стать заодно и главным редактором, убрав с этой должности не справлявшегося со своими обязанностями заместителя и партнера Андрея Кукцева.

— Я вижу здесь миллион! — из-за дверей кабинета отчетливо прорвалась фраза, выкрикнутая Трубецким в порыве ярости на директора аффилированной торговой компании. — И ни рублем меньше! Иначе я всем зарплату урежу!

Подававшая Мартышкину кофе секретарь поморщилась, ее товарки — тоже.

— Скажите, — спросил любознательный стажер, — а что будет, если план не выполнится? Всех накажут? Да? — догадался младший лейтенант.