— Ну что вы, господин обер-лейтенант! — воскликнул гестаповец, словно и не сомневался в том, что ему говорили. Однако встал и заглянул в ванную комнату.

Краммлих сделал вторую попытку завязать аккуратный узел, но мятый галстук слушался плохо. Он косился на незнакомку, а та посмеивалась, иронически поджав губы, и столько во всем ее облике было юности, непосредственности, обаяния!..

Второй узел она тоже забраковала.

Сыщик уже не скрывал, что огорчен.

— Я ничего не имею против вас лично, господин обер-лейтенант, — говорил он. — Но мне придется держать ответ. Что я скажу своему шефу?

— Да, если вы скажете правду, то вам не поздоровится! — засмеялся Краммлих и взял свежий галстук. Оба говорили о разных вещах — и оба не знали об этом.

— Неужели вам трудно сказать, где она? — продолжал гестаповец. — Теперь ведь вам должно быть все равно.

— Откровенно говоря, пока что я думаю иначе...

Второй галстук завязался легко и красиво. Краммлих увидал утвердительный кивок, еще раз оправил френч и закрыл дверцу шкафа.

— Я вынужден извиниться перед вами, — подошел он к сыщику. — Но мне пора.

— Да, да, идемте...

На улице отвязаться от этого парня было совсем просто. Краммлих вернулся в номер самое большее через четверть часа. Дверь номера была закрыта, но не заперта. Это сразу насторожило. Краммлих бросился к шкафу. Пусто. В ванную — пусто. Он еще искал, побежал искать коридорного и портье, но в глубине души уже знал, что все бесполезно. Опоздал. Прошляпил.

Вернувшись к себе, он выпил сразу залпом оба коктейля. Опустился в кресло — грузно, устало... И вдруг каким-то десятым чувством понял, что Отто был прав и что гестаповец, прося содействия и пытаясь пробиться через его самодовольство, имел в виду совсем другое...

Три года прошло с тех пор. Краммлих не испытывал к ней злобы. В тот раз она победила честно. И красиво. Теперь пришло его время. Все козыри в его руках, и он выиграет, обязан выиграть! Но для этого нужно найти красивый ход, точный и неожиданный удар, который все решит разом. Допрос же идет третий час, он исписал кучу бумаги, даже рука заболела, а ничего путного в голову не идет.

«Все-таки любопытно, как она тогда ухитрилась улизнуть? Дверь — отлично помню — я запер хорошо, на два оборота...»

Краммлих ни секунды не сомневался, что Янсон не признается в парижском приключении, но ему захотелось вернуться к этому снова, он подумал, а почему б и нет, сдвинул на микрофон папки (правда, сделал это неаккуратно, она заметила движение) и спросил без всякого перехода:

— Почему вы все-таки удрали тогда из номера? Почему?

Янсон улыбнулась. Боже, как знакома ему эта ее улыбка!

— Вы считаете, что я должна была остаться?

От неожиданности Томас Краммлих даже привстал. Призналась. Она призналась!.. Если у него и были хоть какие-то малейшие сомнения, то теперь — все прочь. Она!..

Она глядела на него с улыбкой.

«Надо взять себя в руки», — подумал Краммлих, опустился в кресло, сел поглубже и перевел дыхание. Попытался даже улыбнуться.

— Однако я помню, что запер за собой дверь.

— А у меня в сумке нашлась вязальная спица.

— Ловко. Скажите: значит, действительно убийство генерала Рейнгарда Хоффнера...

Он не договорил, потому что заметил какое-то неуловимое изменение в выражении ее лица и понял, что все равно не получит ответа. Тогда почему же она сделала это странное полупризнание? Может быть, это намек. Но на что?.