Семина продолжала сидеть все там же, спокойно наблюдая за Краммлихом.

— Почему вы молчите! — почти выкрикнул он.

— Вы мне так и не ответили, будете ли работать на нас.

Краммлих даже всплеснул руками.

— Простите, Рута, но это наглость. Вы знаете, что следующим ходом получите мат, и предлагаете противнику сдаться? Идемте скорей, не то я передумаю, если только вообще не станет поздно.

— Прошу вас, сядьте на место и разговаривайте тише, — сказала она. — Ведь вы сын коммерсанта, Томас, вы должны знать, что когда заключаешь сделку, следует иметь холодный рассудок.

Краммлих вернулся и сел напротив нее.

— Я уважаю ваше мужество, Рута, но боюсь, до утра вы не доживете. Жаль.

— Грозите устроить еще одну демонстрацию?

— Зачем? Ваше задание мы уже знаем...

— Но не главное, Томас!

— Не считайте нас дураками, — со злостью отрезал Краммлих. — Мы-то к вам относились со всем уважением. Уважайте и вы нас.

Справедливо...

Краммлих подошел к телефону, набрал номер.

— Дежурный? Да, это я... Пришлите ко мне двух конвоиров. И приготовьте шестую камеру. Как?.. Вы что же, не знаете, что делать? Возьмите из соседней камеры пару женщин, пусть отмоют пол. Да поживее!

Он положил трубку, достал из кармана сигареты, дал закурить Семиной, закурил сам. Сказал:

— Вы хотели этого...

— Ну что ж, раз все так просто... Тогда прощайте, господин Краммлих. Хотите напоследок маленький совет?

Он посмотрел на нее равнодушно.

— Я вас слушаю, — и потянулся к бутылке.

— Думаете, я не знаю, почему несколько минут назад вы хотели меня отпустить, что подтолкнуло вас совершить такой «благородный» жест?

Краммлих сморщился.

— Вы во всем ищете какую-то подоплеку... второй смысл... Надоело! А между тем, да будет вам известно, случается, что люди делают добро без меркантильных подкладок.

В коридоре раздались шаги солдат. Они приближались. Семина встала, шагнула к двери. Шаги затихли перед дверью. Раздался стук. Краммлих крикнул:

— Обождите минуту в коридоре!

— Люди — да, но не контрразведчики, — улыбнулась Семина и переменила язык. — Я буду говорить по-французски, чтобы не поняли солдаты... Так вот, Томас: я должна была исчезнуть — бежать или быть убитой — это не имеет значения, — чтобы случайно не выдать вас. Вашу связь с советской разведкой в Париже весной сорок первого. Ваши подозрительные знакомства с людьми, причастными к покушению на фюрера. Ваши палки в колеса гауптману Дитцу...

Краммлих вскочил, но Семина остановила его решительным жестом руки: молчать!

— Неужели вы не понимаете, что я догадываюсь, как некстати оказалась на вашем пути? Предвидеть ваши действия было нетрудно. И вот, направляясь к вам сейчас, я оставила у надежного человека конверт с перечнем ваших заслуг. Если я завтра утром не вернусь за конвертом, он будет передан в гестапо.

— Дешевый шантаж! — закричал Краммлих.

— Считайте как угодно. Я обещала совет, так вот он: не теряйте времени и — как вы изволили выразиться — уносите ноги. Я знаю, что советую, — однажды мне пришлось иметь дело с гестапо.

Она открыла дверь, и солдаты вошли в комнату.

— В камеру! — выкрикнул Краммлих.

Знакомые коридоры и лестничные марши, знакомая камера. И засов на двери лязгнул так знакомо. Только вот на нарах нет ни матраса, ни постели, и запах стоит неприятный. Что б это могло так пахнуть? И что тут могли отмывать — кровь? После кого?..

Темно.

Она присела на нары.