|
А ежели рассердится,— а сердился он почти ежечасно,— изъязвит, бывало, словами человека. Рукам воли не давал, но подначальные говаривали: "Не в пример бы легче было, ежели бы хозяин за всяко просто в ус да в рыло... А то пилит—пилит, ругается над тобой, ругается — не видно ни конца, ни краю... А ведь ругается—то как: каждое словечко больней плети треххвостки! И редкие работники подолгу у Меркулова уживались, хоть платил он им хорошо, а поил, кормил не в пример лучше, чем другие хозяева. По смерти жены, то одну, то другую сродницу звал хозяйствовать да за сыном приглядывать — больше полугода ни одна не уживалась. Чужих стал звать, большие награды давал — те и месяца не выдерживали. Вырос Микитушка на руках двух нянек, безответных старушек; за душевный подвиг они себе поставили претерпеть все невзгоды и ругательства хозяина ради "маленького птенчика, ради сироты, ни в чем не повинного". Канонница из Иргиза, что при моленной жила, тоже решила себя на смиренномудрое долготерпение в доме Федора Меркулыча, но сделала это не из любви ко птенчику сиротке, а за то, что ругатель—хозяин в обитель ее такие суммы отваливал, что игуменья и соборные старицы, бывало, строго—настрого наказывают каноннице: "Вся претерпи, всяко озлобление любовию покрой, а меркуловского дома покинуть не моги, велия бо из него благостыня неоскудно истекает на нашую честную обитель". Канонница Микитушку читать—писать выучила: нянькам и за то спасибо, что ребенок вырос ни кривым, ни хромым, ни горбатым каким. Лет десять ему было уж, Микитушке, как родитель его, наскучив одинокой жизнью и тем, что в его богатом доме без бабы пустым пахло, без прямой хозяйки все лезло врознь,— вздумал жениться на бедной молоденькой девушке. Была она мещанская дочь; отец ее чеботарил. Видал ее Федор Меркулыч каждое лето, когда, бывало, пробудясь от послеобеденного сна, прохлаждался он, сидя за чаем в гулянке (Беседка ), что стояла вскрай его сада, рядом с садишком чеботаря. Видал он ее еще тогда, как девчонкой—чупахой, до пояса подымя подол, бегала она по саду, собирая опавшие дули и яблоки, видал и подростком, когда в огороде овощ полола, видал и бедно в ситцевый сарафанчик одетою девушкой, как, ходя вечерком по вишеннику, тихонько распевала она тоскливые песенки. Влюбился старый брюзга, слова с девушкой не перемолвя, послал он за чеботарем и, много с ним не говоря, с первого слова объявил ему, что хочет зятем ему учиниться. Чеботарь от нежданного счастья белугой заревел и в ноги поклонился Федору Меркулычу. На другой день седовласый жених, все еще не видавшись с невестой, поехал к беглому попу, что проживал при злобинской часовне. — Так и так, отче святый, жениться хочу. — Не старенько ли твое дело, Федор Меркулыч? — спросил у него поп. — Помоложе тебя буду, а живешь же с попадьей да детей еще плодишь,— ответил сурово жених.— Не гляди на меня, что волосом бел, то знай,— что я крепостью цел. Году не минет — крестить позову. — Ох, чадо, чадо! Что мне с тобой делать—то? — вздохнул беглый поп, покачивая головой и умильно глядя на Федора Меркулыча.— Началить тебя — не послушаешь, усовестить — ухом не поведешь, от писания святых отец сказать тебе — слушать не захочешь, плюнешь да прочь пойдешь... Что мне с тобой делать—то, старче божий? — Чего делать?— усмехнулся Федор Меркулыч. |
