|
Ни впредь, ни после не буду,— ласково потрепав хозяйку по плечу, сказал Зиновий Алексеич.— Что делать?.. Линия такая вышла! Зато и дельце сварганили... Ну, да ведь соловья баснями не кормят, а ты, Андревнушка, спроворь—ко нам поскорее закусочку: водочки поставь да мадерцы, икорки зернистой, да грибочков, да груздочков, да рыжичков, да смотри, огурчиков солененьких не забудь. А за обедом извольте поздравлять меня холодненьким — значит, шампанское чтоб было подано... А этого молодца признала? — сказал Зиновий Алексеич, указывая на выходившего из передней молодого человека. — Не могу признать,— пристально глядя на гостя и слегка разводя руками, молвила Татьяна Андревна. — Вот оно каково!..— шутил Зиновий Алексеич.— Вот оно что значит в Москву—то забраться!.. Своих не узнаешь!.. Наших палестин выходец, волжанин сын (Волжанин или волжанин сын — так зовут уроженцев Поволжья, особенно среднего и низового. ), саратовец, да еще нам никак и сродни маленько приходится! Тут Татьяна Андревна совсем уж растерялась. Сложив руки на груди и умильно поглядывая на молодого человека, сказала ему: — Ни за что на свете старым моим глазам не признать вас, батюшка... Скажите, сделайте милость, как вы нам родня—то? Молодой человек был смущен не меньше Татьяны Андревны. Мнет соболью свою шапку, а сам краснеет... Не спал, не грезил — и вдруг очутился середь красавиц, каких сроду не видывал, да они же еще свои люди, родня. — Федора Меркулыча помнишь? — спросил у жены Зиновий Алексеич. — Как же, батька, не помнить Федора Меркулыча? Двоюродным братцем матушке покойнице доводился,— отвечала Татьяна Андревна... — Так это его сынок, Никита Федорыч,— сказал Зиновий Алексеич. — Микитушка! — радостно вскликнула Татьяна Андревна.— Родной ты мой!.. Да как же ты вырос, голубчик, каким молодцом стал!.. Я ведь тебя еще махоньким видала, вот этаким,— прибавила она, подняв руку над полом не больше аршина.— Ни за что бы не узнать!.. Ах ты, Микитушка, Микитушка! И с любовной лаской принялась со щеки на щеку лобызать новоявленного сродника. — Ну что, как у тебя домашние—то? — с родственным участьем спрашивала Татьяна Андревна. — Батюшка летошний еще год помер,— тихо промолвил Никита Федорыч. — Слышали, родной, слышали... Пали и к нам вести об его кончине,— говорила Татьяна Андревна.— Мы все как следует справили, по—родственному: имечко святое твоего родителя в синодик записали, читалка в нашей моленной наряду с другими сродниками поминает его... И в Вольске при часовне годовая была по нем заказана, и на Иргизе заказывали, и на Керженце, и здесь, на Рогожском. Как следует помянули Федора Меркулыча, дай господи ему царство небесное,— три раза истово перекрестясь, прибавила Татьяна Андревна. Меж тем в гостиной на особый столик закуску поставили, и Зиновий Алексеич, взяв гостя под руку, подвел к ней и молвил: — Покойникам вечный покой, а живым — хлеб да соль. Милости просим, Никита Федорыч!.. Водочки—то! Икорки, балычка! — Дома—то, слыхали мы, мало живешь!. |
