|
— Погряз в мирских вещах, о духовных же не радит. Стала Дарья Сергевна расспрашивать про заволжских знакомых. Дуня про Аграфену Петровну спросила ее. — Здесь ведь Грунюшка—то,— ответила ей мать Таифа.— Вечером мы с ней повстречались. В лавку к себе зазвала, погостила я маленько у них. — Где она? Как ее отыскать? — радостно вскликнула Дунюшка. — С мужем приехала, с Иваном Григорьичем, а пристала не в ярманке, а у ихнего годового приказчика, где—то на Почайне. — В чьем доме? — А вот уж это я и не знаю, любезненькая,— отвечала Таифа.— Знаю только, что третий дом от угла. Завтра сбираюсь у ней побывать. — Скажите, матушка, ей, чтоб она у нас побывала,— сказала Дуня и вся раскраснелась, а глаза так и блестят.— Пожалуйста, не забудьте. — Как можно забыть, родная! А для памяти запиши—ка лучше на бумажке, как ваша—то гостиница прозывается,— сказала Таифа. Дуня написала и подала Таифе бумажку. — Завтра же у нас побывала бы. На целый бы день приходила,— говорила Дуня. — Ну, целый—то день в гостях сидеть ей не приходится: с детками ведь приехала,— молвила Таифа.— Сам—от Иван Григорьич с приказчиком да с молодцами на ярманке живет, а она с детками у приказчика на квартире. Хоть приказчикова хозяйка за детками и приглядывает тоже, да сама ведь знаешь, сколь заботлива Грунюшка: надолго ребятишек без себя не оставит. До ночи просидела Таифа, поджидая возврата Марка Данилыча. Еще хотелось ей поговорить с ним про тесное обстояние Манефиной обители. Знала, что, чем больше поплачет, тем больше возьмет. Но так и ушла, не дождавшись обительского благодетеля. * * * Тихо и ясно стало на сердце у Дунюшки с той ночи, как после катанья она усмирила молитвой тревожные думы. На что ни взглянет, все светлее и краше ей кажется. Будто дивная завеса опустилась перед ее душевными очами, и невидимы стали ей людская неправда и злоба. Все люди лучше, добрее ей кажутся, и в себе сознает она, что стала добрее и лучше. Каждый день ей теперь праздник великий. И мнится Дуне, что будто от тяжкого сна она пробудилась, из темного душного морока на высоту лучезарного света она вознеслась. С восторгом узнала, что ее сердечный друг и добрая советница завтра с нею увидится. Все ей скажет она, все выльет, что есть на душе. Велика отрада мыслями с другом делиться, но Дуне не с кем было по душе говорить, некому тайные думы свои передать. Отцу, он хоть и любит ее и хоть не раз говорил, что в сердечных делах воли с нее не снимает, стыдится, однако, признаться, робеет, смелость теряет. Он всегда такой занятой, всегда озабоченный, сумрачен, важен, степенен. Любит ее и Дарья Сергевна, но как с ней начать разговоры? Для нее все суета, все мирская прелесть, греховное дело. Изнывала Дуня в одиночестве, с тех пор как проснулось ее сердце и неясной, еще не вполне сознаваемой любовью впервые встрепенулось. И вдруг она милую, добрую Груню увидит! Утром, только что встала с постели Дуня, стала торопить Дарью Сергевну скорей бы сряжалась ехать вместе с ней на Почайну. Собрались, но дверь широко распахнулась, и с радостным, светлым лицом вошла Аграфена Петровна с детьми. |
