|
Марко Данилыч им свое говорил: — Супротив сытости не спорим, а позора на меня не кладите. Как это мне возможно вас отпустить без обеда? Сами недавно у вас угощались, и вдруг без хлеба, без соли вас пустим! Нельзя. Извольте оставаться; в гостях — что в неволе; у себя как хочешь, а в гостях как велят. Покорнейше просим. — Да как же это, Марко Данилыч? — молвила мать Таисея.— Нам, сущим во ангельском чину, не подобало бы в "корчемнице" пищу принимать. — Здесь, матушка, не корчемница, станете кушать в дому у меня,— ответил на то Марко Данилыч. С таким хозяином матерям не стать было спорить. Нечего делать, остались. И не раскаялись. Перед обедом Дарья Сергевна поставила закусочку из рыбных запасов богатого рыбника ради домашнего обихода. Была тут разная икра, и стерляжья, и белужья, и севрюжья, и осетровая, вислая спинка белой рыбицы, вяленая севрюжья тешка, копченая стерлядь и сочные уральские балыки. А за обедом поставили борщевое ботвинье с малосольной белужиной, стерляжью уху с налимьими печенками, расстегаи с жирами да с молоками, заливную осетрину, какой и у Макарья не вдруг сыскать, жареного леща, начиненного яйцами, да крупных карасей в сметане. Хорошо едят по скитам, а таких обедов, каким угостил матерей Марко Данилыч, сама Таифа не то что на Керженце, ни в Москве, ни в Питере, у самых богатых людей не видывала. После обеда долго чай распивали. Маленько соснувши, Марко Данилыч на караван поехал. Таисея ушла по каким—то своим делам, осталась Таифа с Дуней да с названною тетенькой ее. Плакалась Таифа на грозящие беды, жалобилась на тяжкое обстояние и, зная, что собеседницы из избы сору не вынесут, принялась рассказывать, как мать Манефа по совету с нею полагает устроиться после выгонки. — Еще будучи в Питере,— говорила Таифа,— отписала я матушке, что хотя, конечно, и жаль будет с Комаровым расстаться, однако ж вконец сокрушаться не след. Доподлинно узнала я, что выгонка будет такая же, какова была на Иргизе. Часовни, моленные, кельи порушат, но хозяйства не тронут. Все останется при нас. Как—нибудь проживем. В нашем городке матушка места купила. После Ильина дня хотела туда и кельи перевозить, да вот эти неприятности да матушкины болезни задержали... — Какие неприятности?— спросила Дуня. — А про свадьбы—то наши разве вестей до вас не доходило? — отозвалась Таифа. — Это про Парашину—то? — с участием и печально промолвила Дарья Сергевна. — Да,— отвечала Таифа.— И Прасковья Патаповна и Марья Гавриловна! Срамом покрыли обитель, ославили нас! Каково было это вынести матушке!.. А все братец родимый, Патап Максимыч. — Он при чем же тут? — с живым любопытством спросила Дарья Сергевна. — Его, сударыня, затейки, ничьи что его,— досадливо ответила Таифа.— Теперь, слышь, хохочет, со смеху помирает. Любо, вишь, ему. — Кажись бы, человек он такой обстоятельный и по вере ревнитель,— в недоуменье качая головой, молвила Дарья Сергевна. — По карману он, сударыня, ревнитель, а не по вере,— досадливо сказала на то мать Таифа. |
