|
— Зачем же бы ему после того свадьбу уходом справлять? — Экой недогадливый,— усмехнулась мать Таисея.— Будто не может и понять?.. А помнишь мои речи, что говорила я тебе на черствые твои именины? — Какие, матушка? Что—то не припомню,— ответил Самоквасов. — Про Дунюшку—то, про Авдотью—то Марковну,— шепнула она ему на ухо.— Забыл небось? Смутился маленько, но не выдал себя Самоквасов. — Что ж? — спросил он игуменью. — А то, что ежели мои речи походят на правду, так стану я Марку Данилычу советовать, венчал бы тебя в великороссийской. — Своих—то попов разве у нас нет? — с улыбкой возразил Самоквасов. — А чтобы венец—от у тебя на голове покрепче держался. Вот для чего. — Не понимаю матушка, не знаю, к чему ваши речи,— сказал Самоквасов. — А к тому мои речи, что все вы ноне стали ветрогоны,— молвила мать Таисея.— Иной женится, да как надоест жена, он ее и бросит, да и женится на другой. Много бывало таких. Ежели наш поп венчал, как доказать ей, что она венчана жена? В какие книги брак—от записан? А как в великороссийской повенчались, так уж тут, брат, шалишь, тут не бросишь жены, что истопку (Истоптанный лапоть.) с ноги. Понял? — Понять—то понял, а все—таки придумать не могу, что за надобность Патапу Максимычу была уходом дочернюю свадьбу играть,— молвил Самоквасов. — Честью дочь отдавать да у церковного попа венчать ему нельзя,— внушительно сказала мать Таисея.— По торговым делам остуду мог бы принять. Разориться, пожалуй, мог бы... А как уходом—то свадьба свенчана, так он перед обчеством не в ответе. Понял? — Вот оно что! — молвил Петр Степаныч. А сам думает: "Ай да матери! Этого бы нам с Сеней в год не выдумать". Таифа вспала ему на ум — толкует она там с Марком Данилычем да вдруг как брякнет что—нибудь про ту свадьбу... Потому и спросил Таисею, каких мыслей о том матушка Манефа. — Таких же, как и все,— ответила Таисея.— Сначала—то в недоуменье была, и на того думала и на другого; чего греха таить, мекала и на тебя, и как приехала из Питера Таифа, так все это дело и распутала, как по ниточкам. А потом и сам Патап Максимыч сказывал, что давно Василья Борисыча в зятья себе прочил. "Эка умница какая мать—то Таифа! — подумал Петр Степаныч.— Надо будет купить ей ковровый платок". — Стало быть, матушка Манефа теперь успокоилась? Не убивается, как давеча говорила мать Таифа? — мало погодя, спросил Самоквасов. — Как же это не убиваться, сударь ты мой, как ей не убиваться? — отвечала Таисея.— Ведь ославилась обитель—то. То вдова сбежит, то девку выкрадут!.. Конечно, все это было, когда матушка в отлучке находилась, да ведь станут ли о том рассуждать?.. Оченно убивает это матушку Манефу. А тут еще и Фленушка—то у нее. — А что такое? — быстро спросил Петр Степаныч. — Господь ее знает, что такое с ней приключилось: сначала постричься хотела, потом руки на себя наложить, тоска с чего—то на нее напала, а теперь грешным делом испивать зачала. |
