|
.. Последние дни доживаем... — Полно вам, матушка, верного—то покамест еще никто не знает,— говорил Самоквасов. — Как же нет верного? — возразила мать Таисея.— Генерал едет из Питера, строгий—настрогий. Как только наедет, тотчас нам и выгонка. — Приедет, уедет, за ним другой приедет да уедет, а там и третий и четвертый. Бывали ведь и прежде не раз такие дела. — Нет, Петр Степаныч, понапрасну не утешай. Дело наше кончено, и нет ему возвороту,— сказала мать Таисея и смолкла. Пока Самоквасов разговаривал с Таисеей, Марко Данилыч вел с Таифой речи про Дунюшку. Разговорясь про наряды, что накупил ей на ярманке, похвалился дорогой шубой на чернобурых лисицах. Таифе захотелось взглянуть на шубу, и Смолокуров повел ее в другую комнату, оставив Таисею с Петром Степанычем продолжать надоевшие ему хныканья о скитском разоренье. — Ну, как поживали без меня, матушка? — обратился Самоквасов к Таисее. — Ох, житье наше! — со вздохом отвечала она.— Такие дела были, что просто беда. На казанскую, только что съехал ты со двора, и Семен—от Петрович пропал. — Да ведь он со мной поехал,— подхватил Самоквасов, зорко глядя на мать Таисею. — С тобой?... А ведь мы думали... Да как же это с тобой? Ты ведь один на три, что ли, дня поехал. И не простился даже путем, сама до ворот тебя провожала... Я ведь помню хорошо,— говорила мать Таисея. — К Жжениным заходил Сеня прощаться, а я заторопился,— нисколько не смущаясь, сказал Самоквасов.— От нас повернул было я к Жжениной обители, а Сеня навстречу, я его в тележку да и айда—пошел! Мы так завсегда!.. На живую руку. — Вот оно что! — сказала Таисея.— Так это ты его умчал. А я—таки на него погневалась, посерчала. Думаю, как же это так? Гостил, гостил, рады ему были ото всей души, всячески старались угодить, а он хоть бы плюнул. — Моя вина, матушка, простите, ради Христа! — молвил на то Самоквасов.— Дело—то больно спешное вышло тогда. Сеня и то всю дорогу твердил, как ему было совестно не простившись уехать. Я в ответе, матушка, Сеня тут ни при чем. — Ну господь с тобой,— ласково сказала мать Таисея и, понизив голос, примолвила:— А ты только что уехал, беда—то какая у нас в Комарове стряслась! — Что такое? — озабоченно спросил Самоквасов. — Помнишь, матушка Манефа тогда в Шарпан уехала, а Василья—то Борисыча ко мне перевела на время отлучки. Он в тот самый день и пропади у нас, а тут неведомо какие люди Прасковью Патаповну умчали... Слышим после, а это он ее выкрал да у попа Сушилы и побрачился. — Слышал я кой—что насчет этого, в Москве сказывали мне,— сказал Петр Степаныч.— Родители—то ведь, слышно, простили и зятя приняли в дом. — Верно, сударь мой, верно,— подтвердила мать Таисея.— А вышло на поверку, что все это дело самого Патапа Максимыча. Наперед у него все было слажено... — Полноте, матушка! — возразил удивленный Петр Степаныч. |
