|
— То не неведомо им, благодетель,— с грустью сказала Таифа.— Люди они умные, слову божию наученные начетчики великие. — Ах, дела, дела!.. Какие дела—то у вас деются,— в недоумении качая головой, говорил Смолокуров. — Да, батюшка, Марко Данилыч, дожили мы до слезовых дней,— отвечала Таифа.— Думано ли, гадано ли было?.. Какие бы, кажется, столпы благочестия были? Адаманты! А вот что вышло. Истину глаголет писание: "Несть правды под небесами". И замолчали. И немалое время в кручинной думе сидели. — Как матушка Манефа поживает?— спросил, наконец, Марко Данилыч. — Плохо, благодетель, оченно даже плохо! — пригорюнясь, жалобно ответила мать Таифа.— У всех нас горе, а у ней вдвое... Слышали, может, про неприятности, что после вашего посещения у нас случились? — Какие, матушка? — спросил Марко Данилыч. — Про племянненку—то про нашу любезную, про толстуху—то нашу, Прасковью Патаповну, нешто не слыхали? — спросила Таифа. — Замуж вышла,— сказал Марко Данилыч. — Головушку с плеч снесла матушке! — со слезами стала говорить Таифа.— Во гроб ее уложила!.. Вот чем заплатила за любовь ее и за все попечения. Души в племянненках матушка не чаяла, и что же теперь? Одна горе принесла — преставилась, другая всю обитель осрамила, позор навела и на матушку... Потерпи ей господи за такое озлобление... И одно за другим: Марья Гавриловна без бытности матушки сбежала, потом родная племянница замуж уходом ушла!.. Слава—то ведь какая пойдет теперь про нашу обитель! Никогда таких бесчиний в ней не бывало, а теперь и вдовы и девицы замуж сбегают да еще венчаются по—никониански... А тут еще горестные—то наши обстоятельства да еще отпадение от веры в Осинках и в Керженском!.. Тут, батюшка Марко Данилыч и не с таким здоровьем, как матушкино, до смертного часа недолго, а она ведь у нас на Пасхе—то все едино, что из мертвых восстала... Выдался годик, такой годик, что подай только господи крепости да терпения! — Патап—от Максимыч, слышь, ничего. Не больно гневился на дочку, а зятька, говорят, возлюбил,— сказал Марко Данилыч. — Что Патап Максимыч! — с горечью молвила Таифа.— Ему бы только самому было хорошо, о других он и думать забыл. Балагурить бы ему только да смехи разводить!.. Ежель ему жених по мысли приходился и дочку он за него замуж хотел выдать, ну и венчал бы как следует, честью. А то на—ко что устроили! Из обители выхватили девицу... Сраму—то что теперь! Соблазну—то! Почитали б вы, что Гусевы пишут из Москвы да Мартыновы, а они ведь наши первые по всей Москве благодетели. К вам, пишут, мы по духовному делу посланника послали, а вы его сосватали да женили... Иноческое ли это дело свахами вам быть? — пишут... Каково это сносить, благодетель?.. Сами посудите, Марко Данилыч. Как еще переносит наша матушка такие неприятности! — Да как же это в самом деле жениться—то его угораздило? Поглядел я тогда на него, воды, кажись, не замутит,— сказал Марко Данилыч. — А пес его знает, проклятика, как его, окаянного, угораздило! — вскликнула в сердцах Таифа. |
